Внутри было тепло, особняк дышал старым, дореволюционным уютом: паркет, ковровые дорожки, тёмное дерево панелей, тяжёлые портьеры, картины в золочёных рамах. Пахло табаком, воском от натертых полов. И тишина стояла густая, ватная.
Меня провели через холл в гостиную и оставили одного.
Комната была большая и тоже очень уютная. Тяжёлая мебель, кожаные кресла у камина, в котором потрескивали дрова, отбрасывая живые оранжевые отсветы на стены. Низкий столик, на нём — початая бутылка коньяка, два пузатых бокала, тарелка с фруктами, коробка папирос. Ковёр, гасящий шаги.
Я стоял посреди этого уюта и не мог отделаться от мысли, что стою в логове. Именно про этот дом Берии рассказывали ужасные вещи. Про его подвалы, пленников… Точнее пленниц. Может и врали, Хрущеву нужно было демонизировать Берию после ареста, объяснить однопартийцам почему можно одного из руководителей страны взять, арестовать, объявить английским шпионом и почти тут же расстрелять. Участвовал в репрессиях, подписывал смертные приговоры? Так они все там этим занимались и Хрущев даже побольше Берии, еще в бытность главой Украинской ССР.
Ждать пришлось минут десять. Тоже, я думаю, не случайно — Л. П. небось решил, пусть гость посидит, помаринуется в собственных мыслях, дозреет. Я и дозревал: смотрел в огонь и пытался в сотый раз выстроить в голове разговор, который сейчас начнётся. И понимал, что выстроить его невозможно, потому что я понятия не имею, с чего он начнёт. Или начать самому?
За спиной скрипнула дверь.
Он вошёл по-домашнему — в мягких туфлях, в брюках и белой рубашке с расстёгнутым воротом, без пиджака, отчего казался ещё круглее и как-то по-соседски безобиднее. Пенсне на носу поблёскивало отсветами камина. В руке он держал Ловелас.
Мой журнал. Раскрытый на нужной странице.
Хлопнула дверь, отрезая нас от всего остального мира.
Берия бросил журнал на столик, обложкой вниз, грузно опустился в кресло напротив, взял бутылку и разлил коньяк по обоим бокалам — не спрашивая, будто мы старые знакомые. Один придвинул мне.
Устроившись поудобнее и сложив руки на животе, посмотрел на меня — маленькими, быстрыми, очень внимательными глазами за стёклами пенсне.
Потом поднял свой бокал, посмотрел сквозь него на огонь, покачал, вдохнул запах. Отпил. И только потом, на неплохом английском спросил: — О чём вы хотели поговорить?
Я тоже отпил, посмаковал во рту замечательный коньяк, с терпкой нотой дуба и ванили, произнес:
— О вашей скорой смерти.
Сказал я это по-русски и увидел, как глаза лезут на лоб Берии.
— Мне доложили, что вы коренной американец, из Калифорнии.
— Так и есть
— Я не слышу акцента!
— Меня хорошо учили.
— Где?
Это все превращалось в допрос. Надо брать инициативу в свои руки.
— Я отвечу на ваш вопрос чуть позже, сейчас хотел бы обсудить вот что. По нашим данным, против вас готовится заговор для смещения со всех постов и в дальнейшем убийства. Мы примерно знаем, кто в нем участвует, когда планируется акция, но целостной картины, у нас пока нет.
Берия переменился в лице. Отставил бокал, наклонился ко мне, принялся внимательно разглядывать. Нет, не Сталин, но тоже есть какой-то магнетический взгляд.
— Кто мы⁈ Отвечайте!
А вот тут надо очень осторожно!
— В Центральном разведывательном управлении, есть группа высших должностных лиц, которая не разделяет курс Даллеса на конфронтацию с советским блоком. Я скажем так их тайный эмиссар. Имена я разглашать не уполномочен. И прибыл к вам не с пустыми руками. Дабы доказать вам серьезность наших намерений, я готов рассказать о заговоре, который прямо сейчас складывается против вас среди ваших, скажем так… сторонников.
Берия откинулся назад, снял пенсне, достал из кармана платок, начал протирать стекла. Я прямо слышал, как щелкают шестерни в его голове. Провокация? Меня хотят стравить с кем-то?
Я поставил бокал, произнес.
— Организатор — Хрущёв. Арестовывать вас будет генерал Москаленко, прямо в Кремле.
Берия замер с платком в руке. А потом коротко, лающе рассмеялся.
— Никитка? — он даже пенсне не надел, так и держал в руке, посмеиваясь. — Слушайте, Миллер, вам продали порченый товар. Никита — это… — он покрутил в воздухе пухлыми пальцами, подбирая слово помягче, — это балаболка. Дурак с гармошкой. Он на банкетах гопак пляшет, когда прикажут. У него ни своих людей, ни ума на такое дело. Он мне сапоги чистить будет, если я скажу.
— Именно поэтому у него и получится, — сказал я.
Смех оборвался.
— Что⁈
— Вы его не воспринимаете всерьёз, Лаврентий Павлович. Ни вы, ни Маленков, ни Молотов — никто. Он для вас шут при дворе. Именно сейчас этот шут спокойно ходит по кабинетам, разговаривает с людьми и складывает заговор.