Мне показалось, что я ослышался.
— Серьезно⁈
— В пасхальную ночь дежурные от факультета стояли у Воскресенской церкви, это возле нашего общежития, в Сокольниках. С тетрадочкой. Записывали, кто входит. А Зина Кузьмина пошла на службу. С узелком.
— И что в нем было? Граната?
Оля засмеялась, откинув голову:
— Нет, кулич и десяток яиц. В четыре утра пошла, думала, никто не увидит.
— А ее записали в тетрадку.
— Ага. Секретарь предлагал исключить из организации. Религиозные пережитки, поведение, недостойное звания комсомольца. А исключение из комсомола для студентки — это всё, понимаете? Почти наверняка из университета отчислят следом. Зина стояла перед бюро и молчала, у неё только узелок этот в руках был, она этот кулич принесла, как вещественное доказательство. Ей так велели.
— Кулич — на бюро?
— Ага. Потом лежал на столе рядом с протоколом. Вместе с яйцами. И вот все выступают по очереди, осуждают, а сами на него смотрят. Он с изюмом. Потом Зина сказала, что в бога не верит, у них в семье просто такая традиция — ходить в церковь на Пасху.
— Исключили?
— Нет, дали строгий выговор с занесением в учётную карточку.
— А кулич?
Ольга посмотрела улыбнувшись.
— А кулич мы вечером съели. В комнате, вшестером. Между прочим, две девочки из тех, что голосовали за строгий выговор. Очень хороший был кулич, освящённый!
Глава 10
Машину я припарковал возле гаража Националя, громко свистнул. Их ворот вышел, вытирая руки ветошью, бородатый механик в комбезе, вопросительно на меня посмотрел. Я кинул ему ключи, подмигнул:
— Возвращаю в целостности и сохранности. Директору сообщи! Может еще понадобится, зайду.
— Ага, понял — покивал бородач — Сейчас загоню.
Я помог Ольге надеть плащ — уже было совсем прохладно, и мы пошли по Тверской в сторону Коктейль-Холла.
Идти было всего ничего — вверх по улице, мимо телеграфа с его голубым крутящимся глобусом. Валькирия шла прижавшись ко мне и я видел, как она косится на прохожих, выискивая взглядом знакомых. Гулять по центру с американцем сейчас — это вам не с однокурсником мороженое есть. Она уже мне это внятно объяснила на примере с куличем.
— Боишься? — спросил я тихо.
— Ага. — Она не стала врать, и я мысленно накинул ей ещё десять очков. — Но сегодня мне всё равно. Сегодня был лучший день за всю мою жизнь! Гулять так гулять, правильно?
— Золотые слова. Высеку на фронтоне своего клуба.
— У тебя есть клуб?
Я рассказал о бывшем Мокамбо, который стал Ловеласом, потом разговор перескочил на журнал.
— Прям вот голые модели⁈ — не поверила Оля моему признания про разворот и обложку.
— Грудь да, пах не показываем прямо, то бедром загородим, то еще как. Иначе засудят.
Пришлось рассказать и о моих тяжбах. С Техасом и другими штатами.
— И наши тебя позвали в делегации⁈
— Умоляли приехать — пошутил я — Говорили, что в Союзе живут самые красивые девушки! Бери фотоаппарат и дуй к нам.
— А сам как думаешь? — кокетливо спросила Ольга, поправляя локон
— Теперь уверен, что не зря приехал!
Дом шесть по Горького. У тяжёлой двери толпился народ — очередь загибалась вдоль витрины, швейцар в фуражке с галуном держал оборону, повторяя своё «мест нет» с интонацией, отработанной годами. Я подошёл, не вставая в хвост, и заговорил по-английски, громко и жизнерадостно, тыча пальцем в дверь и изображая туриста, у которого горит. Валькирия давилась смехом за моей спиной. Швейцар побагровел, оценил мой вид, часы, ботинки — а на них тут смотрели в первую очередь, я уже усвоил, — и дверь приоткрылась. Трёшка, скользнувшая в его ладонь при рукопожатии, довершила дипломатию.
Внутри было… Я даже притормозил на пороге.
Полумрак, высоченный зал в два света, винтовая лестница, уводящая на балкон второго этажа, где над перилами торчали головы и сигаретный дым завивался в свете ламп. Длинная стойка, за ней — бармены в белых куртках, и один как раз тряс шейкер над головой, картинно, на публику. За стойкой на высоких табуретах — они. Иностранцы и… стиляги.
Живые, настоящие, музейные экспонаты. Коки, взбитые надо лбами на полбанки бриолина. Пиджаки с плечами, в которых можно стоять в дверном проёме враспор. Брюки-дудочки, в которые нога влезает только с мылом. И галстуки — боже, какие галстуки! На одном пальмы и закат, на втором обезьяна, на третьем нечто, что я опознал как Кармен Миранду с фруктами на голове. Ботинки на подошве в три пальца. И девушки при них — юбки в обтяжку, губы сердечком, глубокие декольте, взгляды поверх голов.
Это же прямо моя аудитория! Дай им волю и деньги — они бы весь тираж «Ловеласа».