Ресторан только-только открыли. Официант в белой куртке ещё расставлял приборы, второй тащил из кухни ведёрко со льдом, пахло кофе и мастикой для паркета. Пальмы в кадках, мрамор, потолок в лепнине — и во всём зале мы вдвоём. Нам подали икру, блины, осетрину и бразильский кофе, потому что делегации кормили напоказ и по-максимуму.
Оля разрезала блин, съела его с икрой. Запила кофе.
— Боишься? — прямо спросил я
Она подняла глаза. Голубые, чистые, и утром в них не было ни капли вчерашнего безумия Коктейль-Холла.
— Ага. Кит, у меня могут быть проблемы. В университете.
— Кто-то нас видел в Коктейль-холле?
— Кто-то всегда видел. — девушка тяжело вздохнула.
Я отставил чашку.
— Не будет никаких проблем. Я тебя защищу.
Она посмотрела на меня — и вот тут я впервые увидел, как она смотрит на дурака. С сочувствием.
— Как? — спросила Валькирия. — Я же понимаю, что визит закончится и ты скоро неделю улетишь в свою Калифорнию.
— Во-первых, не так скоро. Во-вторых, у меня есть свои способы.
— Какие?
— Есть, Оля. Просто поверь!
Она долго не отвечала. Потом разрезала второй блин, прожевала и сказала:
— Ты знаешь, что самое обидное? Я тебе почти верю.
— Это не обидное. Это разумное.
— Это глупое. — Она вытерла пальцы салфеткой. — Ладно. Мне пора.
— Довезу тебя.
— Не надо. Я на метро доеду. Тут рядом, до «Сокольников» прямая ветка. Надо переодеться, у меня семинар в одиннадцать. Не провожай!
Она поцеловала меня в щёку, на глазах у обоих официантов и ушла. Я подошёл к окну и смотрел, как светлая голова пересекает площадь наискось, ныряет в толпу у входа в метро и пропадает.
Кофе в «Национале» был отличный, и я взял вторую чашку.
Часам к девяти зал ресторана начал наполняться, и вид у моих коллег по делегации был примечательный. Первым приполз старик Мэлони из «Чикаго Дейли Ньюс» — в галстуке, но не бритый, что для него означало высшую степень поражения. Он сел напротив, не спрашивая, придвинул к себе графин с водой и выпил три стакана подряд.
— Миллер, — сказал он наконец. — Вы вчера отсутствовали…
— Да.
— И правильно сделали!
Подтянулись остальные. Кронкайт зелёный, дама из «Кристиан Сайенс Монитор» тоже. Солсбери — сухой, желчный и единственный, кто выглядел как человек. Последним появился Тэлбот. И он выглядел помятым.
Вчера, оказалось, их с утра увезли в Переделкино, в дом творчества, знакомиться с советскими писателями. Показали сосны, веранду, бильярд и живого классика — Пастернака. Который еще не выпустил своего Доктора Живаго, не получил Нобелевку и не отхватил от советских властей по-полной. Принимал на собственной даче, пили чай на веранде, фотографировались. А вечером был фуршет.
— Они пьют стоя, за мир, — рассказывал Мэлони, держась за виски. — Потом пьют сидя, за дружбу народов. Потом пьют за женщин, и тут надо вставать снова. Потом кто-то говорит тост за павших, и после этого не чокаются, а пьют до дна, и отказаться нельзя, потому что ты будешь свинья. Я воевал на Марне, Миллер. Там было сильно проще.
— И чем кончилось?
— Кронкайт читал им наизусть Уитмена. Один поэт плакал и обнимал меня. Дальше начали спорить с Шолоховым о социализме.
Меня это заинтересовало:
— Был Шолохов? Надо же… И с чего все началось?
— С обуви, — сказал Мэлони и налил себе четвёртый стакан воды.
— С ботинок, — подтвердил Кронкайт. — Я спросил Шолохова, где такие купить. Хорошие ботинки, коричневые. Оказалось, нигде. В Союзе такие не делают, это швейцарские Bally. Оказалось, что писатель был в зарубежной командировке, привез с Запада.
Американцы переглянулись, заулыбались.
— И тут я спросил, почему нельзя сделать такие же советские? У остальных обувь была ужасная…
И тут Шолохов объяснил, что вопрос про ботинки — это вопрос мелкий и не о том. Что за двадцать пять лет страна прошла путь, на который той же Англии понадобилось полтора века. Зато в Союзе нет и не может быть безработного, что образование почти даром, от букваря до университетского диплома, что женщина здесь инженер и врач, а не украшение при муже. Что восемь лет назад половина европейской части лежала в развалинах, а сейчас в Сталинграде ходят трамваи. Что за эти же годы у них появилась атомная бомба и канал между двумя реками и так далее по списку. А желающие обсудить фасон ботинок могут вспомнить тридцать второй год и очереди за бесплатным супом в Чикаго.
— И вот тут, — сказал Мэлони с удовольствием, — он ошибся адресом. Потому что в тридцать втором в этой очереди стоял лично я.