Белёсый чуть подвинулся на сиденье, освобождая место, и сказал по-русски, потому что притворяться уже никто не собирался:
— Садитесь. Вас ждут.
Ехали молча и долго.
«Победа» прошла Арбатом, нырнула в Дорогомилово, выбралась на Можайское шоссе, и город кончился как-то сразу — только что были дома, и вот уже поля, чёрные после схода снега, редкие деревни, столбы, лужи в колеях. Потом свернули направо, на Рублёвское, и пошёл сосновый лес.
Белёсый сидел рядом со мной, положив ладони на колени, и за сорок минут не сказал ни слова. Второй вёл. Я смотрел в окно и думал не про Берию.
Я думал, что сейчас без четверти одиннадцать, что у Ольги семинар, что она уже в универе и наверняка огребает от начальства за несанкционированный контакт с иностранцами. И это советские боссы еще пока не знают о ночном «контакте», но скоро узнают. Швейцар, коридорные — все стучат и докладывают.
Я Снигерёвой пообещал защиту, а сегодня еду к человеку, который эту защиту может организовать щелчком пальцев. Это если сам не сгорит синим пламенем.
За Ильинским был шлагбаум и будка. Водитель показал что-то в развёрнутом виде, шлагбаум ушёл вверх. Дальше пошёл забор — глухой, зелёный, тянувшийся вдоль дороги неприлично долго. Потом ворота, ещё один человек в штатском, разворот по гравию, и мы встали.
Дом был не дворец. Двухэтажный, обшитый деревом, с широкой открытой террасой на южную сторону, с застеклённой верандой сбоку. Сосны стояли редко, между ними просвечивала река. Пахло смолой и мокрой хвоей. Где-то за домом женский голос говорил по-грузински что-то про рассаду, и ей отвечали.
Берия вышел на террасу сам. В светлой рубашке навыпуск, без пиджака, без пенсне — его он держал в руке, — и, увидев меня, развёл руки в стороны.
— Кристофер! Приехал, дарагой? Голодный?
— Здравствуйте, Лаврентий Павлович. Да, аппетит успел нагулять…
— Что вам там в «Национале» дают? Икру? Икра — это не еда, икра — это закуска для дипломатов. Идем.
Стол был накрыт на застекленной веранде, и это был не обед, а демонстрация. Пхали трёх цветов, лобио в глиняной миске, сациви, зелень охапками, редис, молодой лук, сулугуни, горячий лаваш под полотенцем, ткемали, аджика в отдельной пиале. Красивая молодая официантка в белом фартуке принесла хинкали — большим блюдом, от которого шёл пар.
— Садитесь, садитесь. — Он сам придвинул мне стул. — Вино у меня своё. Не то, что подают на приёмах. Оджалеши. Мингрельское. Я буду к тебе на ты говорить, хорошо? Ты молодой, я уже старый…
— 54 это не старый.
Берия сам разлил, понюхал бокал. Я тоже приобщился.
Вино было тёмное, почти чёрное и сладкое.
— Вкусное!
— Хорошее, — согласился он с удовольствием. — Хинкали умеешь есть?
Я умел. И вовремя спохватился, потому что правильный ответ был «нет».
— Покажите.
Он показал. Взять за хвостик, надкусить сбоку, выпить бульон, а тесто от хвоста не есть и оставить на тарелке — по хвостикам считают, кто сколько съел. Я взял, надкусил и, разумеется, обжёгся, потому что обжигаются все и всегда, и Берия захохотал так, что подавальщица в дверях улыбнулась.
— Ничего! Это правильно. Кто не обжёгся, тот не ел.
Дальше он говорил. Много, охотно, с полным ртом, подливая мне вино каждый раз, как в бокале появлялось дно.
Из его речи я понял следующее. По нашему вопросу кое-что прояснилось, после обеда подъедут люди, послушаем одну пленочку. Но только после — аппетит портить нельзя, надо наслаждаться едой. И вином. Никакой политики, секретов… Это плохо влияет на желудочный сок.
Потом Берия начал расспрашивал про Америку. Про телевизоры — сколько стоит аппарат, сколько зарабатывает рабочий на автомобильном заводе, сколько месяцев он на этот аппарат копит. Как часто смотрит. Какие телеканалы… Потом почему-то перескочил на ипотеку. На сколько дают банки, какой процент…
Я отвечал честно, потому что врать тут было бессмысленно и потому что мне самому стало любопытно, зачем ему это.
— Двадцать лет, — повторил он и посмотрел в окно, на сосны. — Двадцать лет человек платит за свой дом. И, значит, двадцать лет он не хочет бунтовать против властей. Выплатить бы закладную…
— Примерно так.
— Ты теперь владеешь газетами, — сказал Берия, подливая мне вина. — Такой молодой и уже вах, магнат. Сколькими?
— Восемнадцать ежедневных. Плюс агентство, плюс журналы, еще радиосеть и телевидение.
— Тираж газет какой? Общий?
Я назвал. Он покивал, будто сверял с чем-то у себя в голове. Отставив прочь пустую тарелку и допив вино, произнес:
— Значит так, мистер Миллер. Я тебе сейчас дам новость. Ты её проверишь и напечатаешь побыстрее.