— А про вас?
— Я уже был хромой уткой, меня рубить не надо было. — Он усмехнулся без всякого веселья. — У меня было мингрельское дело. У меня половину людей в Тбилиси взяли. Считал дни, когда арестуют.
Третий палец он загибать не стал.
— Никиту он не тронул вообще. Ни слова. — Берия помолчал. — Потому что не считал за противника и за фигуру. Понимаешь? Он час рвал на части Молотова и Микояна и даже не посмотрел в его сторону.
Я хотел что-то сказать и не стал.
— А дальше он сделал самое красивое, — продолжал Берия, и в голосе появилось профессиональное уважение. — Он сказал: я стар, мне тяжело тянуть и правительство, и партию. Прошу освободить меня от поста генерального секретаря.
— Он что?
— Попросил его отпустить, — повторил Берия с удовольствием. — А теперь смотри, как это устроено. Пленум ведёт кто? Ведёт Георгий. И значит, по порядку, просьбу товарища Сталина на обсуждение должен поставить он. Своими руками надеть себе петлю на шею.
До меня дошло, и, кажется, у меня изменилось лицо, потому что Берия кивнул.
— Вот-вот. Ставишь на обсуждение — значит, допускаешь, что его можно отпустить, Сталин старый и уже не нужен. И всё, конец. Какой Партией после этого руководить, ты что… Вождя в отставку отправил. У нас же как? Если поставили вопрос на голосование, все сразу за.
Ничего себе азиатчина!
— А он не мог просто…
— Не мог. Он председательствующий. Он обязан.
Берия взял пенсне, начал опять протирать платком.
— Я на него смотрел в тот момент. На Георгия. У него лицо стало такое, какого я у живого человека до этого не видел. Не испуг. Он понял раньше всех остальных в зале, куда его завели, и он не мог сказать ни слова, потому что любое слово было приговором. Он только руками показывал. Вот так, ладонями. — Берия неловко поднял обе руки, изображая. — Умолял зал, без единого звука. Пожалуйста, не уходи! А теперь давайте все вместе, как я показываю.
— И что?
— И зал загудел. Кто-то сзади крикнул: нет, просим остаться. И понеслось. Просим остаться, просим взять просьбу обратно, нельзя. Триста человек орут в одно горло, а Георгий стоит и молчит. Его этот крик и вынес его обратно из гроба.
— Случайность.
— Случайность, — согласился Берия. — Вот на такой случайности и держится у нас, дорогой, вся история.
Глава 15
Берия молчал долго. Крутил в пальцах пенсне, смотрел мимо меня, на сосны в окне.
— Что мне с тобой делать? — спросил он наконец.
— В каком смысле? — обалдел я
— В прямом. Ты знаешь то, чего не знает никто. Хуже того — ты знаешь, откуда я это знаю. Отпустить тебя в Америку, чтобы ты потом там в мемуарах написал?
— Мемуары я планирую лет через пятьдесят. Ну если не случится какая-то внезапная автомобильная авария — я внимательно посмотрел на Берию
— А они тут у нас случаются, да. Автотранспорт ненадежный, ломается…
Он поднялся, прошёлся до окна, вернулся.
— Ладно. Утро вечера мудренее. Тебе выделят комнату, поспим после обеда, а потом скатаемся, посмотрим кое на что, надо отвлечься.
— Поспим?
Я, наверное, слишком удивился, потому что он посмотрел на меня с искренним недоумением.
— А как? Так у нас заведено.
И вот тут до меня дошло.
— Под Сталина у вас тут все…
— Под Хозяина, — согласился Берия. — Ты пойми, дорогой. СССР создали подпольные революционеры. Они что на воле, что в тюрьме по ночам работали, писали тайные письма…
— Это молоком по бумаге?
Лаврентий Павлович улыбнулся — Ленина вспомнил? И он тоже, да. Привычка. Рабочий день у товарища Сталина кончался в три, в четыре часа ночи. Значит, и у нас кончался в три и в четыре. Значит, домой в пять, встал в полдень. Тридцать лет так. — Он развёл руками. — Хозяин умер, а расписание осталось. Никто не отменял. Идем спать.
Комендант — немолодой, в кителе без знаков различия, с ключами на кольце — отвёл меня на второй этаж, в угловую комнату с кроватью, письменным столом, графином и фикусом в кадке. Показал, где уборная. Сказал, что разбудит через два часа. Вышел и прикрыл дверь, и я не услышал, повернулся ли ключ, а проверять не стал из принципа.
Спать я, разумеется, не смог.
Полежал минут двадцать, глядя в потолок и раскладывая по полочкам всё, что узнал за последние три часа. Полочек не хватило. Встал, налил воды из графина, походил по комнате в носках и в итоге сделал то, что делаю всегда, когда думать больше нечем, — подошёл к окну.
Внизу был сад.
Женщина лет пятидесяти, в темном платке и в резиновых сапогах, стояла возле молодых яблонь и что-то втолковывала садовнику с граблями. Тот слушал, кивал и явно не соглашался. Она показывала рукой на землю у ствола, потом на ветки, потом опять на землю, и по тому, как она это делала, было понятно, что спорит она не по-хозяйски, а профессионально: человек знает, о чём говорит, и ему обидно, что его не слушают.