Судя по профилю это была грузинка. Нина? Жена Берии? Если она, то садовнику явно не стоило спорить с профессиональным агрономом.
Рядом на дорожке стояла красивая женщина с коляской. Совсем молодая, лет двадцати пяти, тонкая, темноволосая, прелестная той спокойной красотой, которая не требует ни помады, ни стрелок. Невестка? Вряд ли дочь.
Рядом с коляской возился ребёнок лет двух, в иностранном комбинезончике, и упорно тащил в рот прошлогодний лист.
Женщины о чём-то переговаривались. Садовник взял лопату, пошел вджобывать. Мальчик уронил лист и заревел. Молодая наклонилась, подняла, отряхнула, сказала два слова, и он тут же перестал.
Я стоял у окна и смотрел на всё это, и мне было, честно говоря, нехорошо.
Потому что там, внизу, был апрель, яблони с первыми зелеными листками, бабушка, невестка и судя по всему правнук Горького. А в двух комнатах отсюда сидел человек, который час назад буднично рассказывал мне, кого и как собирались взять, арестовать, что он украл у покойного Сталина и как они все друг друга тут грызли нон-стоп… И эти две картинки никак не удавалось совместить, а совмещать надо было, потому что они существовали одновременно, в одном месте, в один и тот же день.
Я вернулся к кровати и всё-таки задремал. А потом меня разбудили.
Кортеж вышел с дачи около пяти.
Три машины: передняя, задняя, наша в середине. Все чёрные, все одинаковые. Меня посадили с Берией на заднее сиденье. Он был свежий, выбритый, в пиджаке и при галстуке, и ничего от послеобеденного человека в рубашке навыпуск в нём не осталось. Собранный какой…
Шли быстро, посередине шоссе. Милиционеры на постах поднимали жезл заранее, встречные принимали вправо. Сорок минут — и мы уже катились по Ленинградскому, мимо тополей и стадиона, и свернули к длинному приземистому зданию, у входа в которое стояли два армейских «ЗИМа».
— Манеж, — сказал Берия. — Наши сегодня с армейцами играют.
— Футбол?
— Волейбол. Женщины.
— А вы за кого?
Он посмотрел на меня как на слабоумного.
— Конечно, за «Динамо», Кристофер. Я это общество создавал, я его хозяин.
Внутри пахло мастикой и немного потом. Свет шёл сверху, через фонари в крыше, и на площадке уже разминались — две шеренги девушек в майках и трусах, синие и красные, перебрасывали мяч через сетку в неровном ритме. Зал был полон: около сотни зрителей, тренеры, много военных в форме. «Наши» я так понимаю, в синем. Ладно, будем болеть за левую команду.
Ложа оказалась просто отгороженным сектором в середине трибуны, с деревянными креслами и без всякой роскоши. И там уже сидел человек.
Невысокий, плотный, с круглой стриженой головой и тяжёлым подбородком, в кителе без наград, положив руки на колени. Он повернулся, увидел Берию, и на секунду его лицо стало никаким. Т. е. вот буквально неподвижное, можно сказать окаменевшее.
— Георгий Константинович! — обрадовался Берия так натурально, что я почти поверил. — И ты тут.
— И я тут, — сказал Жуков, растягивая губы в резиновой улыбке.
Ничего себе история подкидывает знакомства! Один другого будет арестовывать через пару месяцев. Или уже не будет?
А сейчас они здоровались за руку и говорили про волейбол. Чья возьмет, у кого игроки лучше и в форме.
— Мистер Кристофер Миллер, — представил меня Берия. — Американский издатель. Газеты, журналы, телевидение. Приехал с делегацией. Кристофер, это маршал Жуков, первый заместитель министра обороны. Герой войны.
Рукопожатие было короткое и сильное.
— Издатель… — покачал головой Жуков, повернулся к Берии. — Какой молодой. Нужно переводчика позвать?
— Он говорит по-русски. Причем свободно.
— Надо же! Секреты, Лаврентий Павлович, не обсуждаем?
— В другой раз — развел руками Берия — Главная тайна, кто сегодня победит. Ваши или мои.
— Как вам тут у нас, Кристофер? — обратился ко мне Жуков уже улыбаясь по-настоящему, без этой «резины».
— Пока ничего не понял, товарищ маршал. Слишком много всего сразу.
— Это правильно, — одобрил Жуков. — Кто с ходу всё понял, тот врёт. Можно без маршала, просто Георгий Константинович.
— Тогда ко мне можно просто Кит, на ты. МГУ очень понравился. Главное здание — настоящий небоскреб, как в Нью-Йорке…
Внизу свистнул судья, девушки разошлись по местам.
— Георгий Константинович, — сказал я, — можно журналистский вопрос?