— Красиво. Тебя как зовут?
— Тамара. — Она посмотрела на нож в моих руках. — А буквы чьи?
— Не знаю. Я Кит.
— Странное имя.
— Это сокращенное от Кристофер. Американское имя.
Дальше был рабочий кабинет.
Тёмный, обшитый ореховыми панелями, с двумя кожаными креслами и лампой под зелёным абажуром. Тут я был в ту ночь и помнил камин. Берия провёл компанию через него быстро, не задерживаясь, и это было единственное помещение, про которое он ничего не рассказал.
Потом — бильярдная.
Стол под чехлом, кии в стойке, на стене оленьи рога и массивные напольные часы. Они как раз били — после боя механизм играл что-то короткое и весёлое.
— Это часы Готтлиб — бросил нам Берия — Стояли у Геринга. Знаете такого?
— Да — дружно ответили мы
— Сделали в Нюрнберге, — сказал Берия. — Восемнадцатый век. Их семь дней разбирали и упаковывали, а собирал потом наш мастер, из Кремля, три месяца. Разбить не разбили, а вот шестерёнку одну потеряли, пришлось точить.
Он говорил это с интонацией человека, который рассказывает, как трудно доставали кафель в ванную.
Возле стойки с киями меня перехватила невысокая пасующая, круглолицая, светловолосая, с ямочкой на подбородке и очень громким шёпотом.
— Товарищ Миллер!
— Просто Кит.
— Ой. — Она прыснула. — Меня Нюра зовут. Тамара сказала, что вы американец? Это правда?
— Правда.
— А у вас там дома такие есть? — Она повела рукой, показывая обстановку, я заглянул ей в декольте синего платья. Тут все было попроще, чем у Тамары. Двойка? Ну и ладно, зато ноги стройные, бедра и попка просто просят о любви…
— Такие — есть. У меня в Калифорнии дом побольше этого.
— У вас⁈
— У меня.
Нюра посмотрела на меня недоверчиво, потом на потолок, потом опять на меня и сказала, честно и без всякого умысла:
— Так вы, значит, буржуй?
— Он самый. Клейма ставить негде.
— Ой, — сказала Нюра, сильно покраснела. — Ну ладно.
Гостиная была следующей, и там висели ковры. Три штуки, тяжёлые, старые, и один вполстены — я в них не разбираюсь, но по тому, как Берия провёл рукой по ворсу, было ясно, что это древняя вещь. На коврах были прикреплены клинки.
Не коллекция — именно так, вразнобой, как вешают то, что подарили или привезли: ковер, потом два скрещённых лезвия прямо поверх ворса
— Вот, — сказал Берия, и было слышно, что эту экскурсию он проводит не первый раз. — Слева меч короля Фридриха Великого. Того самого.
Прямой парадный палаш в ножнах, обтянутых чёрной кожей, эфес золочёный, с прусским орлом на чашке. Никакой это был не меч, конечно. Мечи кончились за двести лет до Фридриха, и любой оружейник сказал бы, что это тяжелая шпага или палаш, но поправлять хозяина в его доме — дело последнее.
Я стоял перед ней дольше, чем следовало.
Потому что если это правда, то передо мной висела вещь, за которой в сорок пятом гонялись все сразу. Гитлер держал портрет Фридриха над столом в бункере и разговаривал с ним. Немцы вывезли из Потсдама даже гроб, чтобы не достался советским трофейщикам. А шпагу искали и не нашли.
И вот она — между ковром и портретом, в десяти метрах от столовой с шампанским и сервизом.
— Красивая вещица, — сказал Берия, довольный моим лицом. — Богдан привёз.
— А проверяли?
— Конечно, дорогой. А как иначе. Два искусствоведа написали свое мнение. Одного за это я из тюрьмы выпустил.
Это звучало даже покруче меча Фридриха.
Справа висела катана.
Тёмные ножны, оплётка на рукояти потёртая, шнур выцвел до серого.
— Это уже с востока, — пояснил хозяин. — Трофей сорок пятого года. Парадная катана генерала Ёсидзиро Умэдзу. Он подписывал с нами капитуляцию от Японии. Тоже древняя сабля, 14-го века. Делал известный оружейник Мурамаса, потом переходила из поколения в поколение в семье Умэдзу.
Я подошёл ближе, вытащил клинок из ножен.
Меч был настоящим, древним.
— А это моё, — сказал Берия совсем другим голосом.
Шашка висела отдельно, выше остальных мечей, и рядом с ней ничего не было.
Серебро, чернь, узкий изогнутый клинок, ножны потёрты в том месте, где касаются седла.
— Это мегрельская работа, отец носил. К ней еще идет кинжал-кама, он у меня в кабинете хранится. Тут вот, посмотри, — он тронул пальцем ножны, — видишь, вытерто? Это не от красоты. Это её носили.
Самая высокая из всех волейболисток, чернявая, с толстой косой, перекинутой на высокую грудь, подошла ближе, сказала.
— У деда такая была. Только без серебра.
— А дед откуда?
— С Терека.
Берия посмотрел на неё поверх пенсне и засмеялся от удовольствия.
— Казачка! То-то я думаю, чего ты мяч так бьёшь, наотмашь. Звать как? Что-то я не помню тебя.