И дальше всё остальное, трусики, бюстгальтер, не торопясь и без всякого спектакля.
Я снял рубашку и понял, что не могу оторвать взгляд.
Она была высокая. Метр восемьдесят, наверное, совсем чуть-чуть ниже меня — и сложена как античная богиня. Плечи широкие, ключицы выступают. Спина рабочая: под кожей ходили длинные мышцы вдоль позвоночника, и когда она наклонилась снять чулки, я задохнулся от вида попки. Орех! Талия узкая, а бёдра сильные, с крепкими мышцами — так бывает у тех, кто десять лет подряд прыгает у сетки.
Колени были в ссадинах. Свежая, сегодняшняя, с коркой — на левом. На правом бедре синяк размером с ладонь, желтеющий по краям. На ступнях мозоли. И все-равно это было прекрасно!
Я раздумал нырять в бассейн, сел в кресло рядом со скамейкой, поманил девушку к себе.
Она выпрямилась, откинула волосы и принялась разглядывать меня с тем же интересом, что и я ее.
— А ты тоже спортсмен, — сказала она. Не спросила.
— Занимаюсь.
— Чем? На борца не похож. — Она обошла меня по дуге, как обходят на площадке чужого нападающего.
— Карате.
— Это что?
— Японское. Как бокс, только бьют ещё и ногами.
Валя подумала, присела возле моих коленей, потрогала вставший член.
— Какой большой… Первый раз такой вижу.
Я погладил ее по щеке, взял за руку.
— Иди ко мне. Обещаю, не пожалеешь!
После бурного секса, где Валя оказалась сверху и кончила почти мгновенно, мы просто сидели возле бортика бассейна, смотрели на робота под именем Лаврентий Павлович, который, доведя до изнеможения Люду, пристроился уже к Нюре. И болтали. Тихонько, почти шепотом.
— Кит. А та картина….
— Мадонна?
— Да. Она откуда у него?
Я погладил девушку по бедру, подмигнул все еще красной Тамаре. Она сидела на противоположном бортике, болтала ногами в воде.
— Из Германии, — сказал я. — Из Дрездена. Немцы её сами спрятали в шахте, когда их стали бомбить. Там сыро было, могла погибнуть. Наши нашли и вывезли.
— Ну да, — сказала Валя. — Это он рассказал. Я не про то.
— А про что?
— Я про то, что такие вещи в музее должны висеть. — Она смотрела на воду. — Я в Эрмитаже была, нас возили после игры в Ленинграде. Там залы, стены, служители сидят на стульях. И люди ходят. Много людей, целый день. Из Пскова, из Калинина приезжали, я слышала.
— И?
— А она у него дома, — сказала Валя. — Как так?
Я помолчал.
Ответить честно я не мог. Честный ответ был: потому что может, и всё.
— Формально объяснение есть, — сказал я. — Её же не просто нашли, её достали из сырой шахты. Такие вещи потом годами реставрируют. Холст растягивают заново, укрепляют красочный слой, снимают старый лак. Это долго, годы. И пока с ней работают, показывать нельзя — в зале свет, люди, перепады температуры. Небось официально она сейчас числится в запаснике, на реставрации, и никаких залов ей пока не положено.
Валя посмотрела на меня зелёными глазами.
— То есть он её просто взял.
— Мог и взял.
— Ага, — покивала Валя, глядя, как Берия шлепает по попке Нюру. — Вот так и надо жить. Бери, что хочешь
— Нет, не получится.
— Почему?
— Плохо кончается.
Глава 19
Дальше все было по стандартному банному ритуалу.
Парная — обычная русская, с полками в два яруса, с шайками, с квасом на камни. Берия хлестал себя веником и требовал, чтобы хлестали его. Девушки визжали от шлепков и жара, потом с криками лезли под холодный душ и нырком в бассейн. Никаких специальных бочек с холодной водой, купелей не было в помине, но они и не требовались.
Потом ели. За тем самым столом у стены, в халатах и полотенцах, красные, распаренные, без всякого церемониала. Мясо, зелень, чача, вино, смех. Люда сидела рядом с Берией и уже не стеснялась. Ела прямо руками, как и он. Нюра рассказывала, как в прошлом году в Тбилиси их кормили устроители турнира так, что на игру еле вышли, и Берия хохотал, разбавлял стол анекдотами. Тамадой он оказался отличным, тосты сыпались один за другим. Причем про каждого он мог сходу сказать что-то особенное, а не просто стандартную здравницу.
Было хорошо, по-настоящему хорошо.
Часов около девяти сверху спустился охранник. Пожилой, седой, в черном костюме. Словно гробовщик. Он подошёл к Берии сзади и что-то сказал на ухо, коротко, слов на десять.
И все, Лаврентий Павлович, радушный кавказец, исчез.
То есть физически он остался на месте, в халате, с виноградиной в пальцах. Но человек, который полминуты назад хохотал над званным тбилисским обедом, куда-то делся. Он поставил бокал, отложил виноград и хлопнул в ладоши — два раза, резко.
— Так, дамы. Наверху есть комнаты, вас проводят. Отдыхайте. Завтра вас развезут по домам. Сегодня уже поздно.