Проснулся я, как обычно, раньше всех. Разбитым, с чувством вины. Кобелирую тут по Союзу, а дома дела ждут…
Шесть с чем-то утра, в доме тихо, за окном серое апрельское небо. Валя спала, подложив руки под щеку. Как мило… Я оделся, спустился по мраморной лестнице мимо спящей горничной на стуле и вышел через боковую дверь во внутренний двор.
Он был хорош: угловой, отгороженный от Малой Никитской оградой и сторожкой, с садом, с гравийными дорожками, с чёрным ходом, которым меня в первый раз и провели. Пахло мокрой землёй и почками. Весна идет, весне дорога! Место идеальное.
Я разулся, встал на дорожке и начал разминаться.
Из окошка сторожки на меня уставился охранник — здоровенный, в костюме, с кружкой в руке. Наблюдал он с тем выражением, с каким смотрят на человека, который посреди двора вдруг начал разговаривать с деревом.
А я пошёл по катам.
Сначала медленно, разогревая: стойки, блоки, удары. Потом быстрее. Дыхание стало ровное, и минут через десять я забыл про сон, и про плёнку, и про грибочки… Махи, развороты, удары в прыжке.
Краем глаза я заметил, как в окне второго этажа появилось заспанное лицо. Пенсне отсутствовало, и без него хозяин дома выглядел лет на десять старше. Отекший какой-то весь, невыспавшийся.
Через минуту Берия вышел на крыльцо. В халате, в шлёпанцах, тоже с кружкой.
Я не остановился. Доделал кату до конца, потом сел на дорожку на шпагат, растянулся, посидел с минуту, дыша, и только тогда подошёл к крыльцу.
Берия был в состоянии искреннего изумления — редкое зрелище.
Засыпал меня вопросами. Что это такое? Кто из японцев учил? Сколько стоили уроки…
Он расспрашивал минут пять, с той же жадностью, с какой вчера расспрашивал про телевизоры и рассрочку. Особенного его заинтересовало тамэсивари — разбивание твёрдых предметов незащищёнными частями тела. Пришлось пообещать показать, как ломается доска ребром ладони. А пока доски не было, продемонстрировал основные стойки и удары. Прямые, боковые, с разворота… И даже в прыжке. Это было не сложно, я был размятый, на пике формы.
А потом Берия допил кружку, поставил её на перила и позвал охранника из сторожки.
Тот вышел — крупный, на голову выше меня, шире в плечах, с приплюснутым переломанным носом и тем особым спокойствием на лице, которое бывает у людей, много раз получавших по голове и переставших этого бояться.
— Андрей, ты же у нас боксер? В «Динамо» вроде занимался?
— Занимался, товарищ министр. Первый тяжелый вес, призер Москвы за позапрошлый год.
— Ну вот — Берия мне подмигнул — Сейчас и проверим это твое карате. Давай, устройте пробный бой на пару минут. По моему сигналу.
Андрей воспринял приказ как само собой разумеющейся: снял пиджак, наплечную кобуру с пистолетом, аккуратно уложил всё на ступеньку, закатал рукава. Спросил только, как драться, по каким правилам.
— В пах не бьем, в глаза не тыкаем — распорядился Лаврентий Павлович — Остальное все можно.
И, посмотрев на меня, добавил:
— Победишь его — проси что хочешь. Всё, что в моих силах. Я тебе и так должен, а будет вдвойне.
Я оценивал противника, пока он закатывал рукава.
Тяжелее меня килограммов на двадцать, руки длинные, кулаки набитые. Когда Андрей встал в стойку и сделал пару замахов, я понял, что тут ловить нечего. Ноги, движения, все было грамотное, правильное. Если он достанет меня хоть раз на средней или ближней дистанции — всё закончится, и закончится быстро. Ему нужно одно попадание, мне — полдюжины.
Значит, никакой средней. Только длинная.
В окнах второго этажа появились девушки. Трое, в халатиках, растрепанные. В правом стояла испуганная Валя. Рядом с Нюрой я увидел Судоплатова — одетый, при галстуке, будто и не ложился, — и лицо у него было впервые за всё знакомство удивлённое.
Мы сошлись.
Андрей пошёл вперёд сразу, как ходят боксёры, — сокращая, отрезая, загоняя к ограде. Я ушёл влево и достал его лоу-киком по бедру. Он даже не понял, что случилось: удар по ноге в его картине мира не был ударом.
Второй лоу. Третий. Мае-гери в живот на подходе — чтобы не дать сократить дистанцию и тормознуть.
Он полез, я отступил по кругу. Он полез снова — я снова отработал по ногам, хорошо попал по опорной, Андрей аж рыкнул от боли. Так и кружили. Я резко сокращал дистанцию, бил двойками, отскакивал, на его походы вперед выдавал с ног. Андрей начал прихрамывать и злиться, а злой боксёр перестаёт быть боксёром: пошли размашистые, пошло раскрытие, пошла попытка достать меня одним попадаем.
Я пропустил один вскользь, по плечу, понял, что если достанет в голову, «кино закончится». Надо обострять.