Чуть касаюсь правой складочки — она удивительно нежная и совсем мягкая. Бросаю быстрый взгляд. Оля плывет на волнах наслаждения. Глаза закрыты, губа прикушена…
Двумя пальцами я отвожу розовую складочку, начинаю ласкать клитор. И почти тут же Снегирёва содрогается, сжимая ноги. Оргазм? Не похоже….
— Кит, что ты делаешь⁈ Ой, да, да, тут, пожалуйста, не останавливайся…
Понятно, продолжим.
Потом, после секса, еще раз рассматривали комикс. Оля все не верила, что в США такое печатают.
— Молодежь читает — пожимал плечами я — Чего ты от них хочешь? Советская пресса изображает капиталиста все Дядей Сэмом
— А разве они не такие? Жирные, заплывшие…
— Нет! Акулы капитализма. Поджарые, энергичные…
Я убрал комикс обратно в портфель, а вместо него достал журнал Ловеласа.
Тот самый декабрьский номер с Монро. Умри, лучше не будет.
— Кто это?
Снигирева выхватила номер из моих рук.
— Звезда Голливуда. Мэрилин Монро.
— Ой… Какой стыд!
Раскрасневшаяся Оля рассматривала фотографии на красном бархате.
Звезда на белом фоне, полулёжа, вполоборота, одна нога согнута. Из одежды — простыня, и то условно. Свет мягкий, сбоку, ни одной резкой тени, и лицо не вызывающее, а скорее сонное, будто её только что разбудили и она сама не поняла, где камера.
— В Америке такое нормально?!?
— Пока нет. Пришлось посудиться.
Ольга помолчала.
— У нас другая страна, — сказала она.
— Знаю.
Я встал, достал из чемодана «Лейку», проверил плёнку.
Оля открыв рот посмотрела на аппарат, потом на меня.
— Ты серьезно?!?
— Хочу тебя снять.
— Как её?!? Монро⁇
— Не как её. Как тебя. — Я подвинул стул к окну, где свет был лучше. — Оля, женская красота неподвластна цензуре и морали. Есть в Риме такая часовня. Сикстинская капелла. Там на алтарной стене великий художник Микеланджело написал «Страшный суд» — самая большая картина в мире на тот момент, триста фигур. Восемь лет работы.
— Я знаю. У нас были репродукции на истории искусств.
— Ты видела не то, что он написал.
Ольга подняла брови.
— Он написал их голыми. Всех. И праведников, и грешников, и святых, мужчин и женщин. Потому что на Страшный суд, по его мысли, человек является таким, каким его сделал бог, а не таким, каким его одел портной. И как только фреску открыли, начался ад.
Первым, рассказал я, возмутился папский церемониймейстер, некий Бьяджо да Чезена. Заявил, что такое место годится для бани и таверны, но не для папской капеллы.
— И что сделал Микеланджело?
— Написал его в аду. С ослиными ушами и обвитого змеёй. Судьёй грешников, Миносом. Он к тому моменту уже дописывал нижнюю часть, места хватило.
Ольга фыркнула.
— А Папа?
— Папа, к его чести, ответил, что его власть на ад не распространяется, так что вытащить оттуда церемониймейстера он не может. Но после смерти папы и Микеланджело, собор католиков постановил: прикрыть.
— Серьезно?
— Да. Причём знаешь, кого заставили прикрыть все? Его собственного ученика. Даниэле да Вольтерра, человека, который Микеланджело боготворил. Ему объяснили просто: или ты пририсуешь драпировки, или фреску смоют целиком. Он выбрал драпировки. Старался, между прочим, — писал по сухой штукатурке, поверх, чтобы можно было когда-нибудь снять.
— И что с ним стало?
— С ним ничего. А вот в историю он вошёл с прозвищем. Браггеттоне. Штанописец.
Ольга помолчала.
— Ужасно
— Человек написал за свою жизнь много всего, а помнят его за то, что он рисовал фиговые листья на чужом шедевре.
Я подошел к окну. Если снять Ольгу на балконе, где я делал каты, на фоне Кремля, это будет бомба. Но нет…
— И вот что я тебе скажу. Штанописцы никогда не переводятся. При Кромвеле в Англии закрывали театры, потому что там мужчины переодевались женщинами. При королеве Виктории драпировали ножки у роялей — я не шучу — обшивали чехлами, потому что слово «ножка» неприлично. В Америке двадцать лет действует кодекс, по которому в кино замужние супруги должны спать в разных кроватях и обязательно одной ногой на полу.
— Как одной ногой на полу?
— Аге. Есть специальный пункт в законе. Я тебе могу его наизусть процитировать, у меня юристы написали об этом в судебных бумагах.
Ольга засмеялась.
— Ты шутишь!
— Нет. И вот я издаю журнал, — сказал я. — И каждый месяц кто-нибудь мне объясняет, что я порнограф. Пасторы пишут в газеты, домохозяйки шлют письма, сенатор один требовал расследования. А мой ответ всегда один: господа, посмотрите на фреску в вашей главной церкви. Её писал верующий человек, который каждое воскресенье ходил к мессе, причащался. И он считал, что человеческое тело — это не срам, а лучшее, что Богу удалось создать.