Оля надолго задумалась, даже завернулась в одеяло.
Потом села на кровати, раскрылась.
— У нас в учебнике по истории искусств есть репродукции, а есть страницы, которые выдирают.
— Кто выдирает?
— Не знаю. Приходишь в читальный зал, берёшь книгу — а там страниц нет. И все делают вид, что так и было. У нас есть Советская энциклопедия. И раз в год редакция рассылает письма подписчикам — вырезать ту или иную страницу.
— Вот поэтому, — сказал я, — я и не иду на компромиссы. Всё равно потом окажешься штанописцем. Сниматься будешь?
— Буду!
— Тогда одевайся
— Серьезно⁈
— Да. Начнем с самого начала.
Дождавшись, когда Снегирева оделась, я поднял руку. — Слушай меня внимательно. Негативы остаются у меня, обещаю не публиковать их без твоего согласия.
— Зачем тебе тогда все это?
Я подумал, как объяснить, и решил объяснить честно.
— Затем, что ты очень красивая, это поймут лет через двадцать, тридцать. Не сразу.
Первый кадр я сделал, когда она застегивала платье.
Просто повернул стул к окну и попросил смотреть на улицу. Она смотрела, напряжённая как струна, — и я снял. Щёлк.
— Как получилось?
— Молчи.
— Я была не готова!
— Оля, в этом весь смысл.
Второй кадр, третий, четвёртый. Она у окна, свет на профиле…. Постепенно плечи опустились. На шестом или седьмом кадре она уже сама повернула голову — потому что ей стало любопытно, а не потому что я попросил.
Можно начинать раздевать ее обратно. Попросил снять чулки.
— Зачем?
— Просто сделай, что я прошу.
Она отвернулась к стене и стянула их, скатывая в валик, как делают, когда вдруг стесняются. Села обратно, натянула подол на колени. Щёлк.
Босые ступни на паркете, узкие, с высоким подъёмом, и следы от резинок на бёдрах, которые она тут же попыталась прикрыть ладонью.
Я снял и ладонь.
— Это ужасно! Мне очень стыдно!
— Камера тебя любит!
Через полчаса она уже смеялась.
Потому что я болтал не переставая — про Берни, который снимает девушек в бассейне и однажды уронил в него камеру, про то, что модели засыпают под софитами, про то, как одна девушка чихнула и испортила восемь кадров подряд. Ольга слушала, отвечала, забывала про руки. А человек, который забыл про руки, наполовину раздет.
Платье она сняла сама.
Я даже не успел попросить — просто повернулся к столу перезарядить, а когда обернулся, оно висело на спинке стула, а она стояла посреди комнаты в белье и положила руки на груди.
Свет из окна лёг на неё сбоку, серый, мягкий, апрельский, и это был тот самый свет, за который в студии платят деньги и ставят четыре софита. Плечи. Ключицы. Длинная спина. Коса через плечо.
Щёлк. Щёлк.
— Руки убери от груди.
Она убрала. Через секунду вернула обратно.
— Не могу.
— Хорошо. Тогда положи их на подоконник и смотри на улицу.
Так было проще — не смотреть в объектив. Она стояла лицом к окну, я снимал спину, лопатки, линию бедра, свет по позвоночнику. Она начала что-то говорить про то, что у них в общежитии окно выходит на трамвайное кольцо и по утрам он гремит, не дает спать. Говорила, чтобы не молчать. Я поддакивал и снимал.
Потом она замолчала.
И, не оборачиваясь, спустила бретельку с плеча.
Щёлк.
Вторую.
Бюстгальтер упал на пол, она переступила через него и осталась стоять как стояла — спиной, ладонями на подоконнике, головой почти касаясь стекла.
Я снимал и думал одну совершенно дурацкую мысль.
Что Берни отдал бы правую руку за эту плёнку. Не за наготу — ее у нас на складе уже тысячи метров. Вот за эту естественную красоту, смущение и стыд. Тут в каждом кадре история, которую мы, увы, опубликуем не скоро…
— Кит.
— Что?
— Повернуться?
— Только если сама хочешь.
Она постояла ещё секунду.
И повернулась.
Стояла у окна, вся в этом свете, прикрыв одной рукой грудь — не от меня, а от себя самой, — и смотрела прямо в объектив. Голубые глаза, подбородок чуть вверх. Тот самый взгляд, каким она в первый день на Ленинских горах спросила, правда ли, что я американец.
Я сделал два кадра.
Потом опустил камеру.
— Всё?
— Всё, — сказал я. — Считай, ты попала в историю.
День прошёл так, как проходят лучшие дни: незаметно.
Мы валялись в номере, болтали обо всём подряд, спустились пообедать, вернулись, позанимались любовью, поспали. Она рассказывала про Ярославль, про отца-путейца, про то, как поступала и как её чуть не срезали на сочинении. Я рассказывал про Калифорнию и врал ровно столько, сколько нужно.