Вот тут её накрыло.
Она не ответила ничего. Просто пошла пятнами — шея, потом скулы, — и уставилась в скатерть, и стала поправлять салфетку, которая в складывании не нуждалась.
Я подождал.
— Вера. Я не в упрёк, понимаю, как все устроено.
— Я обязана…
— Знаю.
— Нас обязали сообщать. Это не то, что ты думаешь. Это… — Она подняла глаза, и в них было отчаяние человека, которому было реально стыдно. — Это информирование о существенных обстоятельствах. У нас у всех так. У переводчиков, у гидов, у горничных. Это не донос. В классическом смысле… По собственной воле, ради какой-то выгоды.
— Разумеется, не донос, — согласился я. — Это информирование. Я не осуждаю, я понимаю, как всё устроено, у нас, между прочим, тоже пишут отчёты, только называются они иначе и платят за них побольше.
Она моргнула.
— Так вот. — Я подался вперёд. — Сообщи, что у меня есть фотографии похорон товарища Сталина.
— У всех есть фотографии похорон.
— Цветные.
Вера открыла рот и закрыла.
Подошёл официант с шампанским. Хлопнула пробка, он разлил, поставил бутылку в ведёрко и удалился.
Девушка на автомате взяла бокал и выпила половину, глядя на меня квадратными глазами. Я почти уверен, что она не заметила, что пьёт.
— Цветные, — повторила она.
— Плёнка. И фотографии, отпечатанные с неё. Колонный зал, гроб, венки, лица людей в очереди на Трубной, Красная площадь, Мавзолей, трибуна. Всё в цвете.
— Этого не может быть. У нас цветную плёнку… её почти нет. Хроника вся чёрно-белая, я видела в кинотеатре.
— А у меня есть. — Я долил ей. — Копии негативов и позитивные отпечатки я могу передать. Так и сообщи. Кому надо — тот поймёт, сколько это стоит.
Вера поставила бокал и сцепила пальцы.
— Кристофер! Это очень все серьезно.
— Понимаю. Я даю тебе материал, за который орденок может упасть. А то и новое звание! Все, шучу, шучу — я увидел, как Вера снова пошла пятнами.
— Мне не нужен орден!
— Нужен, — сказал я. — Всем нужен. И тому, кто читает твои отчеты, тоже нужен.
Она молчала долго. Потом сказала совсем другим голосом, деловым:
— Это очень важно. Правда. Ты даже не представляешь насколько. Такие материалы пойдут не в газету, они пойдут в Музей Революции, там сейчас готовят экспозицию, я знаю точно, у меня подруга там работает в фондах. У них по этим дням почти ничего нет, кроме официальной съёмки. А цветного нет вообще.
— Вот и хорошо.
— Кто снимал?
Я взял блин, положил сверху ложку икры.
Назвать Мартина я не мог. Зачем палить Манхоффа? Я уеду, а он тут останется. Повесят ему наружку нон-стоп на хвост, ни с девочкой встретится, ни по Москве прогуляться. Еще и провокацию какую устроят, чтобы выслать побыстрее.
— Один человек из посольства, — сказал я. — Не спрашивай фамилию, не назову.
Вера кивнула. И, между прочим, не переспросила — что о ней говорило неплохо.
— Как он это сделал?
— Второй этаж посольства, окно на Моховую, штатив в глубине комнаты, чтобы снаружи не видно было объектива. Он там просидел двое суток. У него в кадре была вся очередь, от начала до поворота.
— Двое суток?
— С перерывами, конечно. Плёнка у него была любительская, шестнадцать миллиметров, к ней ещё телеобъектив, привезённый из Штатов. — Я отпил кофе. — Он потом мне сказал одну вещь, которую я запомнил. Что за эти двое суток он ни разу не видел, чтобы кто-нибудь в очереди улыбнулся, и ни разу — чтобы кто-нибудь ушёл.
Вера смотрела в окно.
— Я тоже стояла, — сказала она. — Восьмого. Шесть часов.
— Дошла? Гроб видела?
— Нет. Нас развернули на Пушкинской.
Она допила бокал.
Потом провела ладонью по лицу — коротко, как стирают что-то, — и стала другим человеком. Не просто красивой девушкой, профессионалом. Придвинула к себе папку.
— Ладно, я все передам. Вот программа.
Она была напечатана на двух листах папиросной бумаги, второй экземпляр под копирку, буквы синие и слепые. Гриф в углу, «Утверждаю», подпись, круглая печать. Моя фамилия напечатана с ошибкой: «Миллэр Кр.».
— Сегодня, — сказала Вера, — в четырнадцать ноль-ноль редакция газеты «Правда». Издательство, комбинат. Тебя проведут по цехам, покажут, как делается номер: наборный цех, стереотипный, ротация. Встреча с редакционной коллегией, возможны вопросы. Острые.
— С обеих сторон?
— В программе написано «беседа», но меня предупредили, что будут маститые журналисты. А они обычно, не стесняются.
Ага, крыть американский империализм и капитализм. А поди напиши что-нибудь критическое про советский строй… Ладно, пободаемся.
— Значит, с обеих.
— Вечером Большой театр. Девятнадцать тридцать, ложа. Балет «Ромео и Джульетта».