Я поставил чашку. Это просто отлично!
— Музыка Сергея Прокофьева, — прочла Вера с листа. — Постановка Леонида Лавровского. Партию Джульетты исполняет народная артистка СССР Галина Уланова.
Интересно можно будет потом заглянуть к ней в гримерку? Подарить цветов, поздравить.
— Кристофер? Ау!
— Слушаю.
— Я была на этом спектакле раньше. В составе официальной делегации немецких политиков. — И она вдруг заулыбалась, заговорила живо, без бумажки. — Занавес там не поднимается вверх, он расходится, он тяжёлый, шитый золотом. Зал красный с золотом, пять ярусов, и когда гасят люстру, она гаснет медленно, сверху вниз. Декорации к этому спектаклю делал Вильямс, там настоящая Верона, каменная. В первом акте есть танец рыцарей — ты его не забудешь, у меня от него до сих пор мурашки. А во втором сцена у балкона.
— С Улановой?
Вера подумала.
— Да, — сказала она, слегка смутившись. — Мое личное мнение, зря Галина Сергеевна согласилась на эту постановку. Ей сорок три года, и она выходит на сцену девочкой четырнадцати лет. Как ни гримируй, все-равно видно.
Я пожал плечами:
— Не думаю, что ее там спрашивали. Если ты прима, обязана в таких спектаклях участвовать.
Вера покивала, продолжила.
— После спектакля, выезд в Ленинград поездом. «Красная стрела», отправление, в двадцать три пятьдесят пять, прибытие в восемь двадцать пять.
Увы, Улановой вблизи мне не видать. После Ромео и Джульетты сразу на вокзал. Впрочем, Питер того стоит.
— А в Ленинграде что?
Она провела пальцем. — Эрмитаж, обзорная экскурсия, четыре часа. Затем крейсер «Аврора», встреча с воспитанниками Нахимовского училища. Размещение в гостинице «Астория». Вечером пешая прогулка по городу и набережным, мосты.
Она посмотрела в лист. — На следующий день: прогулка на катере по Неве, Петропавловская крепость, затем встреча с трудовым коллективом — предприятие уточняется. Торжественный ужин на предприятии. Отправление в Москву в двадцать три пятьдесят пять.
Да ну, эта нудятина с трудовыми коллективами… У меня и так Правда сегодня, лимит исчерпан.
— Вера, а где Петергоф? Или Царское Село?
Она вздохнула.
— Их нет.
— В смысле нет?
— В прямом. — Она отложила лист. — Немцы стояли в Петергофе два года. Большой дворец сгорел, там остались стены и всё. Кое-что отреставрировали, но не все еще. Царское Село… Екатерининский дворец разбит, Янтарной комнаты нет, её вывезли и она пропала. Реставрация вообще только начата, туда никого не водят, там строительные леса и мусор.
— И ничего не осталось?
— Парк остался, — подумав, сказала она.
— А Петергоф?
— Фонтаны починили, они работают. Их пустили ещё в сорок шестом. И Самсона вернули — старого немцы увезли и переплавили, наверное, а новый отлили заново по фотографиям. Я слышала от коллег, кто возил делегации.
Я взял карандаш из её папки и вычеркнул одну строчку.
— Меняем трудовой коллектив на Петергоф.
— Кристофер, я не могу…
— Вера. — Я положил карандаш. — Мне не нужен трудовой коллектив. Я знаю, что там будет все срежиссировано. А фонтаны, которые запустили через год после войны, в разрушенном дворце — вот это я хочу увидеть и вот про это я напишу так, что это прочтут восемнадцать миллионов человек.
— Ты сам напишешь⁈
— Ну или какой-то журналист Херст Корп. по моим заметкам. Еще и фотографии сделаю.
Она смотрела на вычеркнутую строчку.
— Восемнадцать миллионов?
— Совокупный тираж. Плюс телевидение.
— Я попробую всё устроить, — сказала Вера.
Она аккуратно сложила листы обратно в папку.
— Кристофер, мне нужно отлучиться. Пять минут.
— Конечно.
Звонить кураторам, подумал я и кивнул как можно доброжелательнее.
— Сообщи им заодно, что транспорт не нужен, мне в отеле выделили машину. Кабриолет. Поедем на нем.
Вера покачала головой. Она снова была красная — правда, на этот раз от шампанского.
— Стоит ли так…
— Стоит! — оборвал ее я — Жизнь одна и прожить ее надо, чтобы не было обидно за бесцельные дни
— Это из Островского? Там и окончание есть.
— Какое?
— Чтобы не жег позор за подленькое прошлое.
Она ушла быстро, забыв папку на стуле, и через два шага вернулась за ней. Внимательно посмотрела на меня, покачала головой.
Да… с подленьким прошлым уела. Как есть уела.
Я остался за столом с холодной яичницей и допил шампунь, потому что не пропадать же.
Из окна была видна площадь, кусок Манежа и стена с башнями Кремля за ней.
Я ведь ехал сюда с довольно дурацким чувством. Не то чтобы с ностальгией — ностальгировать по тому, чего не застал, могут только идиоты, — но с чем-то похожим. С ожиданием, что я увижу картинку из учебника, оживший фотоальбом: широкие улицы, люди в кепках, лозунги, всё чёрно-белое и уже случившееся. Что я буду ходить по этому, как ходят по музею: с интересом, но за верёвочкой.