Никакого музея тут не было.
Тут все было живое, дышащее, очень опасное. Здесь в кабинете на третьем этаже сидел человек, который сегодня ночью решал, ехать ли чьей-то машине с моста прямиком в воду, и решал не как злодей из книжки, а как хозяйственник, взвешивая риски. Тут за столом обсуждали, стоит ли обменять живого человека, которого восемь лет не существует, на возможность закончить войну в другом полушарии. Тут девушка двадцати лет чуть не вылетела из университета за то, что переспала с иностранцем, и спасли её не законы, а ночной звонок ректору.
Здесь не было статистов!
Вера вернулась через шесть минут. Я специально засекал.
Красные пятна с шеи сошли, волосы были переколоты заново и держались как надо, девушка припудрилась и подвела губки. Она села, поправила юбку и посмотрела на меня уже совершенно спокойно, разве что глаза блестели чуть сильнее обычного.
— Ну что? — спросил я. — Едем в «Правду»?
— Едем!
Глава 27
Машину мне снова выдали в гараже «Националя» — все тот же чёрный ЗИС-110Б, вымытый, заправленный.
Вера, увидев машину, остановилась.
— Кристофер. Это правительственный автомобиль!
— Знаю. Я на нем уже катался
— Я думала, это слухи…
— Нет, садись.
— Я не могу!
— Почему? — я взял девушку за руку, она под воздействием шампанского послушно подошла к пассажирской двери, чуть приоткрыла ротик. Ох, как меня тут скрутило! Это не волейболистка и не Оля… Недоступность манит и цепляет.
— Доложат
— Напишешь рапорт. Или что вы там подаете. В «целях недопущения провокаций…».
Вера прыснула.
— Короче, ты была вынуждена, понимаешь?
— Понимаю.
Мыскина села элегантно, сначала опустила попу, потом не раздвигая ноги, перенесла их внутрь. Я захлопнул дверь, нацепил солнцезащитные очки. Снаружи было яркое солнце.
Мотор завёлся с первого раза и загудел басом. Я опустил стекло, положил локоть на дверь и выехал на Горького.
Москва в апреле была чудо как красивой.
Небо промытое, высокое, с рваными облаками. Асфальт после поливалки блестел. На бульварах уже проклюнулась та первая зелень, которая ещё не листва, а изумрудный туман по веткам.
Народу на улицах было много, и весь он на нас оборачивался. Прямо поездка с Олей №2. Осталось только на радио найти джаз и… Увы, музыки не нашлось. Советские радиостанции вещали про стройки и надои.
— Направо на Стрельбищенский, — командовала Вера, придерживая волосы. — Потом прямо. Кристофер, тут сорок.
— Тут пусто.
— Тут сорок.
Я прибавил до шестидесяти, ЗИС задрожал. Вера тоже.
— Живи быстро, умри молодым
— Это совсем не советский лозунг!
Эх, приеду в Штаты — куплю себе мотик. Вот богом клянусь, стану байкером. Чтобы вот так лететь, а красотка сзади прижимается пятым размером…
Вера сидела, откинувшись, подставив лицо ветру, и минут через десять я заметил, что она перестала держать волосы. Просто отпустила, и всё, и пусть. Будь что будет.
Комбинат «Правда» на одноимённой улице оказался громадиной.
Серый, длинный, с ленточными окнами, с торцом-башней — не дворец, а завод, и завод немаленький. Я подкатил к главному подъезду, встал у самого крыльца и от души нажал на клаксон.
Три раза. Долгих.
Эффект превзошёл ожидания. Из дверей полезли: сначала двое в халатах, потом вахтёрша, потом какие-то девушки с бумагами, потом мужчины в пиджаках. За минуту на крыльце собралось человек сорок, спустя четверть часа, там было уже под полусотню сотрудников. И все смотрели на машину.
Вера схватила меня за рукав.
— Что ты делаешь⁈ Поскромнее нельзя?
— Нельзя.
— Кристофер!
— Вера. — Я заглушил мотор. — Приехал американец-миллионер. Ты правда думаешь, что тут про меня не знают?
Я вылез, обошёл машину, открыл ей дверь. И, повернувшись к крыльцу, широко улыбнулся и заговорил по-английски — громко, с калифорнийским придыханием, каким у нас разговаривают продавцы автомобилей:
— Хелло! Прекрасный день, друзья! Кристофер Миллер, «Хёрст Корпорейшн». Рад, безумно рад видеть вас всех!
И помахал рукой.
По крыльцу прошло движение. Кто-то помахал мне рукой, одна из девушек прыснула в ладонь.
Вера выпрямилась, застегнула жакет и стала переводить — ровным голосом, без всякого выражения, и на меня не смотрела. По скулам шли красные пятна, ей было неудобно. А мне отлично. От солнца, от шампанского, от замечательной прогулки по Москве.