Сверху по ступеням спускался человек.
Лет пятидесяти, крупный, лобастый, с гладко зачёсанными тёмными волосами и цепким взглядом, в хорошем костюме. Двигался он не торопясь, но толпа перед ним расступилась сама.
— Шепилов, — сказал он по-русски и протянул руку. — Дмитрий Трофимович. Главный редактор.
Вера перевела. Я пожал руку и ответил по-английски, что счастлив и все такое.
Шепилов посмотрел мимо меня на машину.
— Скажите, а откуда у вас правительственный автомобиль?
Вера перевела вопрос и внимательно посмотрела на меня.
— Скажи ему: дали в гостинице. Как почетному гостю. Кстати, живу в номере, где останавливался Ленин. Очень гостеприимно!
Она все перевела, Шепилов замер лицом. Вот прямо закаменел.
— В гостиницах такие не дают, — заметил главред.
— Скажи ему: я тоже удивился. Но это же «Националь»!
Вера перевела и это.
Шепилов подержал паузу, переварил все и сделал приглашающий жест.
— Прошу со мной. У нас тут много интересного.
Внутри пахло краской и какой-то химией, которую я не опознал.
Мы шли длинными коридорами, и Вера, отстав на полшага, наклонилась к моему уху и зашипела по-русски:
— Ты же свободно говоришь по-русски! Зачем этот цирк?
Я открыл рот ответить, но не успел.
Потому что Шепилов уже начал свою экскурсию.
Он рассказывал на ходу, оборачиваясь, и делал это хорошо, без бумажки, как человек, который водил тут не одну делегацию.
Комбинат построен в тридцатых. Занимает целый квартал. Только в главном корпусе работает больше пяти тысяч человек. Тираж газеты — шесть миллионов экземпляров ежедневно. Самый большой в мире.
Я переспросил через Веру, не ослышался ли.
Не ослышался.
— И самое главное вот что, — сказал Шепилов, останавливаясь у окна в цех. — Мы не развозим газету поездами. Мы развозим матрицы.
И объяснил.
Номер собирается здесь, в Москве. С готовых полос делают картонные матрицы. Матрицы грузят в самолёты и рассылают по стране — в Ленинград, Киев, Свердловск, Новосибирск, Ташкент, Хабаровск, всего в несколько десятков городов. Там с них отливают стереотипы и печатают на местных мощностях. В итоге в Хабаровске человек читает ту же полосу, что и в Москве, и читает её в тот же день.
Я слушал и считал. Да… Это было мощно.
У нас в Штатах такого нет ни у кого. У «Нью-Йорк Таймс» тираж пятьсот тысяч. У всех моих восемнадцати ежедневных, вместе взятых, до этих шести миллионов далеко.
И вот тут меня царапнуло.
Потому что вся эта чудовищная машина — пять тысяч человек, самолёты, матрицы, десятки городов — работала на то, чтобы каждое утро шесть миллионов человек прочли одно и то же. Слово в слово. От Бреста до Владивостока.
Технически это было великолепно. Но идеологически… Крушение Союза показало несостоятельность системы пропаганды.
Дальше повели по цехам.
Наборный: длинные ряды линотипов, грохот, горячий свинец, запах гари. Наборщики в фартуках, руки чёрные. Одна женщина набирала вслепую, не глядя на клавиатуру, и я застрял возле неё минуты на три. Достал фотоаппарат, взглядом спросил у Шепилова разрешения. Тот кивнул. Я ее щелкнул, потом тайком сфотографировал наклонившуюся Веру — она спрятавшись за линотип поправляла чулок. Ну думала, что укрылась, ан нет…
Дальше был стереотипный цех: матрицы, прессы, отливка полукруглых форм, пар.
Ротация: машины в два этажа высотой, бумажные рулоны в человеческий рост, бесконечное белое полотно, которое влетает в машину чистым, а вылетает готовой газетой, сфальцованной и посчитанной.
Я стоял и смотрел, и Шепилов это заметил.
— Нравится?
Повернувшись к Мыскиной, я произнес:
— Скажи ему: я ведущий американский издатель. Мне такое только снится.
Редколлегию собрали в кабинете на третьем этаже.
Длинный стол, зелёное сукно — я начинал думать, что сейчас в СССР всё зелёное сукно с одного склада, — графины с водой, стаканы, блокноты. Человек пятнадцать. Мужчины в пиджаках, при галстуках, две женщины, тоже строго одетые. Обе неодобрительно посмотрели на распущенные волосы Веры. Все пожилые, молодых нет вообще.
Шепилов сел во главе, меня посадил справа, Веру рядом.
— Мы подумали, — сказал он, — что скучно просто водить гостя по цехам. Мистер Миллер сам газетчик. Давайте поговорим по-нашему, по-редакционному. Товарищи, у вас есть вопросы к Кристоферу?
И вот тут я понял, что меня привезли не на экскурсию.
Первым поднялся лысый, с орденской планкой на лацкане.
— Мистер Миллер. В вашей стране сейчас, по данным вашей же статистики, около полутора миллионов безработных. У нас безработицы нет с тридцатого года. Как вы это объясняете?