— Значит, вы против сенатора, — сказал человек с планкой удовлетворённо.
— Я против охоты на ведьм. Где бы она ни была!
— И, значит, вы признаёте, что в вашей стране преследуют за убеждения…
А я вдруг разозлился.
Не на него — на себя, потому что почувствовал, куда меня ведут, и понял, что дальше молчать не смогу.
— Да, у нас есть подлецы, дураки и охотники за ведьмами, у нас есть сегрегация, у нас есть безработица, и я про всё это пишу. Пишу, и мои газеты не закрывают. И когда я схлестнулся с самым опасным человеком в американской политике — я остался жив, свободен и при своём деле.
Пауза.
— А теперь спросите себя, — сказал я, — что было бы с редактором, который в этом здании написал разгромную передовицу про кого-нибудь из вашего Президиума.
Никто не ответил. Температура в кабинете редколлегии сразу упала ниже нуля. Заморозки! Лица злые, глаза — прямо как дуло пистолета. Даже Вера была недовольна. Ну все, теперь хана моим подкатам.
— Давайте закончим на позитивной ноте — тяжело вздохнул Шепилов — Везде есть свои трудности, противостояние двух систем — капиталистической и социалистической — никуда не пропадет, но история Второй мировой войны показывает, что США и Советский Союз могут сотрудничать ради общих целей.
С этим все дружно согласились.
Дальше главред побарабанил пальцами по столу и сказал:
— В целом, отличная фактура. Товарищи, это интервью может вызвать большой интерес. Как у нас, так и на Западе. Американский издатель, миллионер, обличает сегрегацию и рассказывает, как его травил сенатор Маккарти. — Он повернулся ко мне. — Мистер Миллер, мы дадим это в завтрашний номер. Полосу выделим.
Вера перевела, и я кивнул.
— Хорошо. Только согласуйте, пожалуйста, с товарищем Берией.
Тут то народ снова струхнул. Только ожили, на лицах появились улыбки, как минусовые заморозки вернулись обратно. Кто-то отодвинул стакан, и в наступившей тишине стук стекла по сукну прозвучал неприлично громко.
Шепилов не изменился в лице. Но зрачки у него дрогнули.
— Разумеется, — сказал он ровно. — Мы всё согласуем в установленном порядке.
— Буду признателен.
Он поднялся, и все поднялись следом.
Уже в коридоре Вера догнала меня, взяла под руку и притянула к себе.
— Ты с ума сошёл, — прошептала она. — Зачем ты это сказал?!?
— Чтобы напечатали без правок.
— Да не будет этого!
Надо бы запретить им резать интервью, но плохой пиар лучше никакого.
— А цирк с машиной и «хелло»? — Мыскина не отставала. — Ты же свободно говоришь по-русски, ты мог всё это сказать сам, без меня, глядя им в глаза. Зачем тебе переводчик?
Я наклонился к её уху.
— Затем, — прошептал я по-русски, — что во-первых, ты мне нравишься, с тобой отлично работать.
Вера снова сильно покраснела
— Во-вторых, молодой парень со свободным русским подозрителен. Такого будут проверять, а не печатать. Запросят корпункт Правды в Нью-Йорке, будут гонять туда-сюда бумаги.
— А кто интересен?
— Молодой толстосум из-за океана. Который приехал на правительственном фаэтоне, кричит «хелло», не знает ни слова по-русски, сделал первый миллион в двадцать четыре и публично умыл сенатора Маккарти. Вот он интересен всем. Про него хочется читать.
Вера шла молча шагов десять.
— Ты страшный человек, — сказала она наконец.
— Ты еще не знаешь насколько…
Глава 28
К Большому я подкатил тем же манером, что и к Правде. Прямо к главному крыльцу, встал прямо у колонн, где стоять нельзя.
Публика на ступенях обернулась вся разом. Мужчины в тёмных костюмах, женщины в крепдешине и с уложенными волосами, военные при орденах — и посреди этого сдержанного великолепия чёрный открытый фаэтон, из которого вылезает американец в костюме от нью-йоркского портного и с галстуком такой расцветки, за которую в этой стране можно схлопотать проработку на собрании.
Я обошёл машину и подал Вере руку.
Она вышла и застыла на секунду, потому что смотрели на неё. Выглядела она отлично, волосы собрала, но не в тот свой тугой узел, а свободнее.
— Кристофер, здесь нельзя парковаться.
— Я вижу знак.
— И что?
— Знак вижу, — повторил я подбежавшему орудовцу, кивнул на машину — Проследите?
— Да, да, конечно — засуетился милиционер, прочитав номера.
Вот что делает с людьми чёрный правительственный ЗИС.
Внутри Большой оказался лучше, чем я думал.
Я в прошлой жизни бывал тут дважды, оба раза после реставрации, и всё это помнил — но помнил вылизанным, музейным. А сейчас это был живой театр, пахнущий духами, мастикой, с потёртостями на подлокотниках, с очередью в буфет, с гардеробщиками, которые специальной щеткой проходятся по плечам плащей.