С балетом было хуже.
Верона была настоящая, каменная, тяжёлая — Вильямс поработал на совесть. Кордебалет ходил как часы. И всё было очень красиво.
Только меня не цепляло.
Сидел и пытался понять, что не так, и понял на второй картине: не вижу лиц.
Я человек экрана. Вырос на крупном плане, отполировался на голливудском кино. А здесь передо мной за сорок метров ходили фигурки. Прекрасные, точные фигурки, и по тому, как замирал зал, я понимал, что там сейчас происходит что-то огромное.
Но происходило оно не со мной.
Потом Уланова вышла — и зал выдохнул.
Я честно смотрел в бинокль. И честно скажу: то, что она делает ногами, руками и головой, невозможно объяснить сорока тремя годами жизни. Она двигалась как подросток — не изображала подростка, а именно двигалась, с той нелепой торопливостью, которая бывает у девчонок, ещё не привыкших к собственному росту.
И всё равно я сидел и думал: ну да, здорово. Мастерство. Класс. Но все-равно изображать девочку и быть ею это немного разное.
А рядом со мной происходило другое.
Вера подалась вперёд, вцепившись в барьер обеими руками, и не двигалась. Совсем. Губы приоткрыты, глаза мокрые, и она даже не моргала, кажется, минуты по две.
Я смотрел то на сцену, то на неё.
И, знаете, на неё было интереснее.
Во второй картине я положил ладонь ей на колено.
Она вздрогнула всем телом, но головы не повернула.
Я повёл ладонь чуть выше, по шёлку чулка, к внутренней стороне бедра. Там, где заканчиваются чулки. И тело Веры отозвалось! Грудь заходила ходуном, губки приоткрылись.
— Что ты делаешь? — выдохнула она, не отрываясь от сцены и сжимая ноги.
Я не ответил. Еще раз прошелся вниз, вверх. Преодолевая сопротивление.
Руку она не убрала.
Так мы и досидели до конца акта: она — глядя на балкон Джульетты, я — глядя на неё, а моя ладонь — там, где ей быть не полагалось.
Занавес пошёл, зал загремел аплодисментами.
Вера отмерла, повернулась ко мне и я убрал руку сам.
— Пойдём, — сказала она. — Мне надо пройтись
— И не тебе одной
В антракте по Большому ходят кругами.
Буквально: публика поднимается в верхнее фойе и движется по кругу, парами, вдоль зеркал, туда и обратно, и это, судя по всему, ритуал, которому лет сто. Небось, еще царь так ходил со свитой. Мы влились в поток.
И нас разглядывали.
Мой костюм, мой галстук, мои ботинки. Платье Веры. Опять костюм. Женщины смотрели на неё, мужчины на меня, и по обрывкам, которые долетали, я понял, что версий уже три: дипломат, артист и делегация из народной демократии.
Мы допили шампанское, которое официант принёс за нами в фойе на подносе, и я собрался пошутить насчёт второй бутылки.
И тут увидел американского посла.
Чарльз Болен стоял у окна с бокалом воды, в тёмном костюме, и разговаривал с кем-то из иностранцев. В трёх шагах за ним скучал человек из охраны.
Вера напряглась.
— Это ваш…
— Наш. Подожди меня тут, ладно?
Я пошёл к нему первым.
Потому что тянуть было нельзя. Гаррет сказал: посол недоволен. А человек в его должности, который тобой недоволен, может устроить массу проблем.
— Господин посол.
Болен обернулся. Лицо у него было вежливое и ничего не выражало.
— Мистер Миллер.
— Могу я украсть у вас две минуты?
Он посмотрел на своего собеседника, извинился и отошёл со мной к простенку между двумя зеркалами. Охранник переместился, сохраняя дистанцию. Вера осталась стоять у колонны с пустым бокалом.
— Слушаю вас.
— Я хочу всё прояснить, — сказал я. — Чтобы между нами не было недопониманий. Я не собирался переходить вам дорогу. Я не дипломат и не претендую. Через несколько дней я уеду из Советского Союза, и всё это закончится.
Болен приподнял брови.
— А кто вам сказал, что вы перешли мне дорогу?
— Гаррет намекнул.
— А-а. — Посол отпил воды. — Гаррет.
Он помолчал секунды три.
— Мистер Миллер, я действительно сказал эту фразу. В своём кабинете, в узком кругу, про то, что серьёзные переговоры идут мимо аккредитованной миссии. Она была сказана в раздражении, и, полагаю, наш общий знакомый передал её вам с некоторым усилением.
— То есть вы не…
— Не берите в голову, — сказал Болен. — Польза от вашего посредничества оказалась велика. Настолько велика, что я, честно говоря, до сих пор все осмысливаю.
Я молчал.
— Дело по Корее сдвинулось очень резво. — Он говорил негромко и не глядя на меня, разглядывая проходящую публику. — Мао запросил у советского руководства личную встречу. Будут согласовывать позиции с Маленковым.
— В Москве?
— Этого я не знаю. И Вена подтверждена. Передовые группы вылетают в конце недели, готовить площадку. Пока техническая работа: помещения, связь, размещение, охрана. Но это делается только тогда, когда решение принято.