Я почувствовал, как невольно заулыбался. Берия работает.
— Я так это и распишу в Вашингтон, — сказал Болен. — Что мистер Миллер оказал неоценимое содействие в установлении контакта на уровне, недоступном для официальной миссии. В таких формулировках.
— Буду признателен.
— Братья Даллесы будут довольны. Оба. Что, между прочим, случается нечасто.
Я про себя потёр руки.
Потому что вот это и была настоящая цель всей недели. Не Вена и не Корея — вернее, и Вена, и Корея, но сверх того ещё и бумага с формулировкой, которая ляжет на два стола сразу. Теперь Даллесы и Ко должны выполнить мои требования. В первую очередь по аффидевиту Хьюза. Ну а там я еще что-нибудь попрошу.
— И вот что ещё, — сказал Болен. — Я смотрю, Лаврентий Павлович тоже вами доволен.
— В смысле?
Он повёл бокалом в сторону нашей ложи.
— Я не просил.
— Разумеется, не просили. Именно поэтому это и любопытно. — Болен усмехнулся уголком рта. — Я в этой стране не первый год и, признаться, не могу вспомнить, когда в последний раз американца сажали в правительственную ложу Большого театра. Разве что генерала Эйзенхауэра в сорок пятом, когда он приезжал сюда после Победы и стоял с Жуковым на параде физкультурников. Но тогда у нас была общая война.
— А теперь?
— А теперь, — сказал посол, — я не знаю, что у нас теперь.
Он допил воду и поставил стакан на подоконник.
— Кстати, как вам балет?
— Честно?
— Только честно, иначе неинтересно.
— Музыка потрясающая, — сказал я. — А танцы я не понял. Слишком далеко. Я всё время ловлю себя на том, что мне нужен крупный план.
Болен засмеялся — коротко, но по-настоящему.
— Вот! Вот именно. Я то же самое говорил жене в первый год. Она мне ответила, что я испорчен кинематографом и что для балета нужен не крупный план, а второй просмотр. — Он покачал головой. — Она оказалась права. Со второго раза меня забрало.
— Значит, надо сходить ещё раз.
— Сходите. Только не в правительственную ложу, — сказал Болен. — Оттуда, знаете ли, тоже плохо видно лица. Спуститесь в бельэтаж, к людям.
Прозвенел первый звонок.
Публика в фойе качнулась и потекла к дверям. Я оглянулся: Вера стояла на том же месте у колонны, держа пустой бокал обеими руками, и смотрела на нас.
— Ваша сопровождающая нервничает, — заметил посол.
— Она всегда нервничает.
— Мистер Миллер. — Болен застегнул пиджак. — Один совет, бесплатно и вне протокола.
— Слушаю.
— Эти девушки не виноваты в том, кем они работают.
И пошёл к своей ложе.
Глава 29
После спектакля, мы погрузились в машину, которую никто и не подумал куда-то деть от центрального входа — возле нее дежурил постовой — поехали домой к Мыскиной за вещами. Поздно вечером, нас ждала Красная стрела, чтобы везти в Питер.
Вера жила на Каляевской, минутах в десяти от театра и всю дорогу мы обсуждали балет. Кому что понравилось, что нет… Все-таки история у Шекспира тяжелая. Из-за двоих подростков погибло 6 человек, включая их самих.
Девушка топила за то, что это величайшая история любви, какую написал человек. Что весь смысл в том, что двое подростков за четыре дня успели прожить больше, чем их родители за сорок лет вражды. Что это трагедия старого мира, который душит живое, — феодальная спесь, родовая честь, кровная месть, весь этот хлам, доставшийся от предков, — Ромео с Джульеттой, конечно, погибли, но выиграли, потому что после их смерти враждующие дома помирились. Она даже про гуманизм Возрождения ввернула, и получилось у неё это гладко, по учебнику.
Я решил ее потроллить и сказал, что это вовсе не история любви. Если убрать музыку, свечи и пятьсот лет благоговения, останется вот что: тринадцатилетнюю девочку отец собирается выдать замуж за человека, которого она видела дважды. Не спрашивая. Потому что партия выгодная. И вся её любовь, весь бунт, вся отвага — это отчаянная попытка ребёнка не дать распорядиться собой как имуществом. Она не за Ромео бежит. Она бежит от отца.
И что трагедия тут не в том, что двое любили и умерли, а в том, что вокруг них не оказалось ни одного взрослого, который был бы нормальным родителем. А не вот это все с пыряловом шпагами…
Вера возразила, что я читаю пьесу сегодняшними глазами. Что в шестнадцатом веке в Италии так и жили, что девочек выдавали в четырнадцать, и никого это не удивляло, и мерить прошлое нынешней меркой — приём для ленивых.
Я согласился, что да, так жили. И между прочим Шекспир это тоже видел, — иначе зачем бы он вложил в первый акт спор о том, рано ей замуж или не рано?