А у первой платформы стоял он.
«Красная стрела» оказалась синей.
Я даже приостановился. Состав был выкрашен в глубокий синий, с тонкой красной полосой по борту и золотыми буквами на табличке. Вагоны длинные, чистые, окна светятся тёплым. У каждого стоит проводница в форме и белых перчатках.
— Почему синий? — спросил я, подхватывая чемоданчик девушки.
— А какой?
— Она же «Красная стрела».
— Так стрела красная, — сказала Вера. — А вагоны синие. Это же не одно и то же.
Против этого возразить было нечего.
Проводница второго вагона проверила билеты, посмотрела на нас, потом ещё раз в билеты.
— Второе купе. Проходите
Мы зашли, повертели головами. Ковры, красивые светильники… СВ оказался лучше, чем я ожидал.
Не купе, а маленькая гостиная: два дивана, обитые бордовым плюшем, между ними столик под белой скатертью с настольной лампой под абажуром. Полированное дерево на стенах, зеркало, латунные крючки, ковёр на полу. В углу графин с водой и два стакана в подстаканниках. Занавески на окне — с кистями.
Вера вошла следом, поставила чемодан и застыла.
Потом медленно повернулась ко мне.
— Кристофер.
— М?
— У нас купе. Одно.
— Я вижу.
— Одно на двоих!
— Вера, это спальный вагон. Тут все купе на двоих.
Она посмотрела на билеты, потом на меня, и на скулах у неё проступило то самое.
— Это ошибка. Я пойду к проводнице.
— И что скажешь?
— Скажу, что произошла ошибка!
— И она спросит: какая? — Я сел на диван и с удовольствием на него откинулся. — Вас двое? Двое. Купе двухместное? Двухместное. Товарищ переводчица, вы сопровождающая? Сопровождающая. Так сопровождайте.
Вера открыла рот.
— И потом, — добавил я, — тебе же будет удобнее писать отчёт. Объект всю ночь находился в поле зрения, ни на минуту не отлучался. Полный контроль.
Она фыркнула.
— Перестань!
— А что? Я бы на месте твоего начальства такое только приветствовал. Экономия средств и повышение качества наблюдения.
— Кристофер!
— Могу расписаться в журнале регистрации путешествующих иностранцев. Заверить все.
И тут она засмеялась. По-настоящему, в голос, зажимая рот ладонью, и смеялась секунд десять.
— Ты невыносим, — сказала она, вытирая глаза. — Ты просто невыносим.
— Мне это говорят с десяти лет.
— И правильно говорят. — Она подняла чемодан на диван и щёлкнула замками. — Выйди, пожалуйста. Мне надо переодеться.
— Я могу отвернуться.
— Кристофер!
— Все, выхожу.
В коридоре было тихо и пахло углём из титана.
Я встал у окна. По платформе бежал опаздывающий, за ним носильщик с двумя чемоданами. Проводница смотрела на часы. Где-то в голове состава ударил колокол и звук пошёл вдоль вагонов.
Потом коротко свистнуло, дёрнуло, и перрон поплыл назад.
Без пяти двенадцать, все тютелька в тютельку, секунда в секунду.
Свет фонарей потянулся мимо, вокзальные своды кончились, пошли пути, стрелки, красные и зелёные огни, тёмные составы на соседних путях. Вагон качнуло на выходной стрелке. Колёса набирали ритм.
Дверь соседнего купе отъехала, и в коридор вышел человек.
Невысокий, худой, лет за сорок, в мешковатом костюме, который на нём висел, как на пугале. Круглые очки в тонкой оправе, волосы зачёсаны назад, но одна прядь падает на лоб. Он держал в руке пачку папирос и коробок и, кажется, не сразу решил, куда идти.
Встал у окна через одно от меня. Закурил.
Я посмотрел на него ещё раз.
Что-то знакомое, но не могу понять, что.
Мужчина поймал мой взгляд и тут же отвернулся к окну, ссутулившись.
— Хороший поезд, — сказал я по-английски.
Он вздрогнул. Посмотрел на меня, поправил очки указательным пальцем — быстрым, дёрганым движением, которое повторил тут же ещё раз.
— Да, — ответил он по-английски. — Да-да. Очень хороший поезд. Вэри.
Пауза.
— Вы иностранец, — сказал он. — Англичанин?
— Американец. Кристофер Миллер. Издатель.
Я подошел ближе, мужчина подал мне руку. Она узкая, холодная.
— Шостакович, — сказал он. — Дмитрий Дмитриевич.
И сразу, не давая мне ответить, добавил:
— Композитор.
Ого! Какая встреча…
— Я говорю по-русски.
— Отлично! Потому, что мой английский весьма плох.
Дальше он говорил быстро, отрывисто, повторяясь, и всё время смотрел не на меня, а в окно или на свою папиросу.
Спросил, откуда я. Я сказал: Калифорния. Он сказал: Калифорния, да, да, я был в Америке, в сорок девятом, в Нью-Йорке, был, — и замолчал так резко, что стало ясно: про сорок девятый год говорить не надо.
Я и не стал.