— Ищут?
— Ищут, — сказал он. — Восьмой год. Но все никак.
Помолчали.
— Поедем в Петергоф, — сказал я. — Хоть по парку погуляем..
Кулагин посмотрел на меня непонимающе.
— Пётр Игнатьевич, вы не думайте, что я чудак. Фонтаны у нас в Америке есть. А вот бронзовый Самсон, которого отлили заново через два года после войны в разорённой стране и повезли на грузовике, а люди стояли вдоль дороги, — вот этого у нас нет.
Он молчал секунды три.
Потом снял шляпу, зачем-то повертел её в руках и надел обратно.
— Понял, — сказал он.
«Астория» стояла на площади, лицом к собору.
Номер мне дали угловой, на третьем этаже, и он был не хуже сто ленинского седьмого в «Национале»: высокие потолки, лепнина, мебель карельской берёзы, ковёр во всю комнату, ванная в мраморе. И два окна.
Пока Кулагин объяснял Вере расписание, а коридорный разбирал багаж, я подошёл к тому, что смотрело на площадь.
И минут пять просто балдел от вида.
Прямо передо мной, через площадь, стоял Исаакиевский. Громадный, тёмно-серый, в утренней дымке, с колоннами в обхват в три человека и золотым куполом, который тут единственный давал цвет. Купол был закрашен — кажется во время блокады его мазали серой краской, чтобы не давал ориентир немецким артиллеристам, — и краску, судя по всему, ещё не всю сняли: золото проступало пятнами.
А посередине площади, между собором и мной, стоял всадник.
Николай Первый. Конь на двух точках опоры, вздыбленный, император в каске с плюмажем, парадный, прямой, с идеальной осанкой. Постамент в аллегорических фигурах. Странно, что его не убрали после революции…
Я стоял у окна и думал о нём.
Тридцать лет на троне. Начал с картечи по своим солдатам на Сенатской площади — отсюда, кстати, пять минут пешком. Завёл Третье отделение, то есть первую в этой стране политическую полицию в современном смысле. Держал цензуру такую, что Пушкина правил лично. Задушил Польшу. В сорок девятом послал армию в Венгрию — гасить революцию по просьбе чужого императора, и после этого его прозвали жандармом Европы….
А ещё при нём построили первую железную дорогу, эту самую, по которой я приехал. И этот собор достроили при нём же.
Обычный набор, если вдуматься. Порядок, дороги, соборы — и Третье отделение, чтобы никто не спутал, чей это порядок.
И вот тут мне стало по-настоящему неуютно.
А правильно ли я поменял ход истории в родной стране? Не станет ли Берия теперь таким Николаем-палкиным, новым жандармом Европы?
И сделал я это, потому что он пообещал закончить войну и потому что мне понравилось, как он ест хинкали. Гедонист и жизнелюб.
А что будет, если он выиграет?
Я знаю, что было при том, кто победил в этой схватке на самом деле. Знаю про доклад на съезде, про то, как выпустят и вернут людей, про то, как оттает страна и как полетит первый человек. Знаю и про другое — про танки в Будапеште, про расстрел рабочих в Новочеркасске, про ракеты на Кубе и про то, как мир будет висеть на волоске тринадцать суток. Хрущевский волюнтаризм, хорошее слово, кстати.
А про этого я не знаю ничего.
Я знаю только, что он умён, циничен и понимает про экономику больше всех в Президиуме. Что он готов договариваться с Западом. Что он выпускает людей из лагерей и запрещает бить арестованных. Но до этого, он много кого репрессировал…
И ещё я знаю, что позавчера ночью в бассейне на Качалова Судоплатов предложил решить вопрос с тремя членами Президиума при помощи грибочков, и никто за столом не удивился, не возмутился. И что я не услышал, чем это кончилось, потому что меня отправили наверх.
Человек с таким прошлым, дошедший до самого верха, — это и есть готовый жандарм. Только у Николая Первого было Третье отделение и жандармский корпус, а у этого будет госбезопасность, погранвойска, миллион человек под ружьём и атомная бомба.
Николай Павлович душил Европу конницей. Этот, если захочет, сможет — чем угодно. Одних танков наклепали десятки тысяч, стоят, ждут своего часа рвануть к Ла-Маншу.
Я стоял у окна в номере с видом на всадника и впервые за неделю подумал, что, может быть, я не спас никого. Может я так накосячил, что Карибского кризиса долго ждать не надо, начнут кидаться атомными бомбами уже в этом году. Какой-нибудь кризис в Берлине, Даллес не послушает Берию насчет отозвать агентуру и пошло- поехало.
— Кристофер! — позвала Вера из комнаты. — Пётр Игнатьевич спрашивает, завтракали ли мы? Я сказала, что нет.
— Ресторан Астории открыт — тут же встрял обкомовец — Если хотите, я составлю компанию.
Ну да, чтобы этот пузан отказался от икорки в Астории…