Финарфин, не переставая плакать, смотрел на Тургона.
— Что же ты так… Я… я как увидел, что ты целуешь этого… Пенлода здесь, в саду, я как помешался… Если ты целомудренный, я тоже могу быть целомудренным, могу терпеть сердечные муки, могу только смотреть на тебя, моя дорогая, любимая хрустальная куколка, моё сердечко!.. А ты сначала завёл себе жену. А сейчас с ним… Я не мог такого вынести. А этот Арголдо мог быть посговорчивее, у меня треснуло ребро… Там, в Гондолине, после свадьбы Идриль — ты, Пенлод и Эктелион начали говорить про старое время, вспоминать Аман, праздники, охоты, светильники на площадях Тириона. И ты мне сказал: «ты ещё молод, Воронвэ, ты никогда не был там, ты не видел» — и вы ушли, ушли в твои покои, Тургон, ты ушёл с ними, ушёл вверх по лестнице, ты пригласил их в свою спальню…
— Что за бред, — фыркнул Тургон, — мы просто вышли на балкон.
— Ты ушёл с ними, — простонал Финарфин, — а ведь я тоже всё это видел, всё помню, всё, всё — а ты ушёл с ними!.. И я этого не вынес. А Ломион… ну, он напрашивался. Я хотел быть с тобой, в Гондолине, чтобы видеть тебя. Чтобы оставаться целомудренным. Чтобы любить тебя безмолвно! Когда Воронвэ мне рассказал о том, что ты живёшь там, я так захотел увидеть тебя, что ради этого был готов оставить берега Валинора. Конечно, я очень хотел и найти моего младшего сына, но я думал, честно говоря, что мальчик сам здесь справится. А вот за тебя я так переживал…
— Он хочет сказать, — выговорил Финрод, — что ему пришлось покинуть Аман после того, как его там уличили в изнасиловании.
— Финдарато, что ты такое говоришь! — воскликнул Финарфин; на его лицо вернулась отеческая, укоряющая улыбка. — Никто никогда ни в чём не мог меня уличить…
— Вот в этом всё и дело, — сказал Кирдан, тяжело садясь на скамью напротив Финарфина и глядя ему в глаза. Финарфин сразу притих и стал смотреть на свои руки.
— Я, конечно, очень тебя обидел, моё сердечко, — он попытался взглянуть на Гвайрена, но отвёл глаза. — Поэтому ты от меня ушёл. Но я сам в ту пору был так несчастен! Отца не стало, мои братья покинули Валинор и отправились на верную гибель, мои старшие дети — тоже. Поэтому я тебя никуда не выпускал. Я готов даже попросить прощения…
— Знаешь, Финарфин, я уже начал понимать язык ваньяр, пока общался с тобой и твоими сыновьями, — усмехнулся Майрон-Лалайт. — Видимо, в переводе на обычный синдарин твоя речь звучит так: «Все красивые молодые ребята, приятели моих детей и племянников, ушли в Средиземье, и если бы я стал таскать в подвал и трахать тех, кто остался, это бы было слишком заметно. Поэтому я запер туда своего собственного сына и насиловал его, сколько хотел». Я правильно излагаю, Финдарато? Гвайрен?
— Он… он прав, что его уличить не могли, — сказал Финрод. — Того, что он делал со своим самым младшим сыном, никто не замечал. После того, как Гвайрен от него убежал, он завёл себе сговорчивого друга. Молодого нолдо, которого он поставил управлять имениями Феанора.
— Подозреваю, что Феанор бы перевернул вверх дном Аман и поставил его на Таникветиль, если бы узнал, что его землями управляет какая-то подстилка его младшего брата, — заметила Лалайт.
— Да уж, — сказал Маэдрос.
Раньше старший сын Феанора всегда старался заглушать эти мысли, но теперь с отвращением подумал о том, как дядя ходил по их комнатам, брал их вещи, может быть, ложился со своим любовником на его, Маэдроса, постель или на постель отца… Что сейчас с матерью?.. Лучше не думать.
Ему снова показалось, что в саду душно, вода в фонтане стала казаться ещё более глубокой и тёмной.
— Этого ему оказалось недостаточно, — продолжил через силу Финрод. — Он похитил одного ваньярского юношу, который работал садовником у моей бабушки Индис и увёз к себе в дом. Его освободили через две недели: за ним приехал дядя Ингвэ. Поскольку Индис везде разыскивала своего слугу, об этом разошлись разные слухи, во всяком случае, среди родни. Дядя Ингвэ застал его… думаю, на этот раз даже он не мог не понять, что происходит. Поэтому моя новая мать, Финдис, ничего не сказала никому о том, что я снова появился на свет, хотя и узнала меня почти сразу. Она думала, что если я попаду в отцовский дом, меня постигнет та же участь, что и Гвайрена. От кого я это знаю, ты хочешь сказать? — обратился он к Финарфину. — Этот юноша потом работал в библиотеке у короля Ингвэ, и он узнал от твоего любовника, Мардила, что я поехал к тебе, к нолдорскому королю. Он решил любой ценой спасти меня, и они оба приехали на Тол Эрессеа. Я успел поговорить с ними перед отъездом — тогда я был уже вне опасности.
— То есть он себе думал, что если не встретится с Тургоном, то опять сорвётся и кого-нибудь затащит в подвал — при том, что мать и сестра уже начали подозревать, что он собой представляет, — подытожила Лалайт. — И даже при его умении менять внешность его могли разоблачить. Вы ведь заметили, что никто не мог вспомнить о насильнике ничего, — все ссылались на темноту и страх? Я думаю, что дело не только в темноте, но и в том, что он всем отводил глаза. И что, как они там отнеслись к его отъезду? Они вообще заметили, что он куда-то делся, а, Финдарато?
— Мать… — ответил Финрод. — То есть Эарвен. Она принимала его облик. В последнее время они жили очень уединённо, поэтому никто не обращал внимание на то, что их никогда не видят вместе. Сначала я думал, что там был он. Разговаривал с ней, как с ним. К счастью — наверное, к счастью — она совсем не в себе. Она уже не понимает, что происходит. Наверное, ужасно было жить с ним всё это время. Она даже сказала мне, что я не её сын.
— Но это же вполне может быть правдой, Финдарато! Эти негодяи совсем уже всех вас свели с ума, — усмехнулась Лалайт. — Вы же видели письмо, — она вновь достала письмо Мелькора и розовую папку. — Куруфин украл его из этой папки. В папке была записка Финарфина к управляющему с приказом выдать продукты для Анайрэ и Гвайрена, счета за чернила, краски и золотую фольгу из дома Ингвэ — это тоже для тебя, Гвайрен, как я понимаю, — и вот это письмо. Чья это папка, Финдарато? Гвайрен?
— Матери, — ответил Финрод.
— Королевы Эарвен, — сказал Гвайрен. — Я привез папку с собой. Больше у меня с собой ничего не было. Папку я хорошо завернул, и она не пропала, когда я прыгнул в море.
— Ну вот, — Лалайт развела руками, — по-моему, всё понятно. И вот в папке Эарвен хранилось вот такое письмо, написанное рукой самого могущественного из Валар: «Моя красавица! Я рад, что у тебя всё получилось, но меня удивило твоё решение отдаться этому выродку, которого ты отвергала столько лет. По крайней мере, тебе удалось забеременеть, что не может тебя не радовать». Письмо адресовано Эарвен и забеременела она тобой, Гвайрен. Я-то сначала думал, что это письмо для Галадриэли, или, может быть, Аредэли, раз Фингон всё-таки забрал у Куруфина папку с документами, хотя и не смог получить письмо.
— Меня бы спросил, — сказал Маэглин. — Мама мне много раз рассказывала, что очень боялась, что она тут в лесу совсем одна с отцом, других женщин нет, а ребёнок первый и она ничего не знает. Твоей нянюшке спасибо, — обратился он к Гил-Галаду, — отец её попросил тогда, и она помогла.
— Галадриэль тут тоже заведомо не при чём, — сказал Кирдан. — Насколько я знаю, они с Келеборном хотят ребёнка сейчас, не смотря ни на что, и она очень волнуется по этому поводу — тоже потому, что он первый. Поэтому её уже давно нигде не видно. Полагаю, что меня она тоже не стала бы обманывать.
— Понимаю, — кивнула Лалайт. — Только я вот одного никак не понимаю, от кого же эта дура Эарвен забеременела?
— От своего супруга, естественно, — насмешливо ответила Луиннетти. — А тебе невдомёк?
— Прости, подруга, — покачал головой Майрон, накручивая на палец белокурые локоны — он ведь ещё оставался в облике Лалайт, — что-то у тебя не сходится. Здесь же сказано: отдаться этому выродку, которого ты отвергала столько лет. Откуда тогда взялся мой дружочек Финрод, милашка Ородрет и остальные золотистые цыплятки?
— Извини, Майрон, поскольку я сейчас нахожусь в теле Куруфинвэ, а он — в моём, то я лично не могу тебе показать, откуда они взялись, — сказала Луиннетти, — но если Куруфинвэ будет так любезен и задерёт юбку, то я тебе покажу.