— Ах, Турукано, ну какая теперь разница…
— Дядя Финарфин, — сказал Маэдрос. — Я здесь никто, и у меня нет ни возможностей госпожи Лалайт, ни власти моего государя Гил-Галада. Но в результате убийства Финвэ и похищения Сильмариллов я лишился отца, брата и… близких, стал калекой, провёл много лет в рабстве. Прости меня, но я начинаю терять терпение. Я допускаю, что вы с Эарвен оба сумасшедшие, но я имею право знать, что именно случилось с Финвэ.
— Ну и что ты мне сделаешь? — сказал Финарфин с легким презрением.
— Я отрублю тебе голову, — сказал Маэдрос и положил свою здоровую левую руку на рукоять меча. — Возможно, мгновенной смерти ты не заслуживаешь, но других способов я не знаю.
— А я знаю, — Лалайт убрала острие ножа от лица Финарфина и дружелюбно щёлкнула его по носу. — Я знаю очень, очень много способов.
Финарфин посмотрел ей в глаза. Видимо, в этот момент до него по-настоящему дошло, что перед ним не просто исключительно наглая истерлингская колдунья-княжна; он побледнел и оглянулся на Финрода, будто прося помочь. Тот не ответил на его взгляд.
— Ну хорошо, — сказал Финарфин, и его голос слегка дрогнул. — Хорошо. Я должен был забрать отца и камни из Форменоса и по дороге передал бы Мелькору Сильмариллы, — сказал Финарфин.
— Дядя Финарфин, — сказал Маглор, — что за чушь? Ты не мог на такое рассчитывать. Финвэ никогда не открыл бы для тебя сокровищницу. Он не стал бы вывозить камни из Форменоса в отсутствие нашего отца.
— Это если бы вы там были, детки, — усмехнулся Саурон. — А вас там быть было уже не должно. Вы же помните про отравленный пирог, который съела собака Келегорма?
— Амариэ, — сказал Финрод, обращаясь к Финарфину, — видела, как ты накануне вечером брал пирог у Финголфина. Вместе с тарелкой. Потом эту тарелку нашли близ Форменоса…
— Тварь ползучая! — заорал вдруг Финарфин. — Вот кого надо было убить! Я один раз даже спросил Ингвэ, почему он её не задушил из милосердия! Видела она!..
— Хватит истерик, Арафинвэ, — сказал Саурон. — Давай, рассказывай, чего именно вы с Мелькором хотели. Пока я ничего не понимаю.
— Это же всё Эарвен, она просто помешалась с тех пор, как забеременела, — жалобно сказал Финарфин. — Раньше она совсем не интересовалась детьми, их положением в семье и всем прочим, а теперь она была в бешенстве от того, что дети Луинэтти считаются старшими, что они вообще считаются нашими детьми. Дескать, её ребёнок будет самым младшим в доме, никому не нужным, незаметным, и до трона — даже если Феанор и Финголфин откажутся от него одновременно — ему будет очень далеко. Мелькор всё время говорил, что он ей сочувствует; потом стал говорить, что он может сделать меня и Эарвен властителями всего Амана, а потом можно уже будет подумать о будущем нашего ребёнка: например, уговорить старших отправиться в Средиземье вместе с Галадриэль, которая тогда уже хотела переехать туда к мужу. Мелькор сказал, что у него есть план, выгодный для него и для нас. Нужно довести Феанора до полного отчаяния, — тогда он в бешенстве сделает что-нибудь такое с Финголфином, а может быть, и с отцом, что у меня не останется соперников. А он, Мелькор, при этом получит Сильмариллы. Мелькор сказал, что для этого нужно избавиться от сыновей Феанора. Ну я и предложил их потравить, раз я всё равно с ними не справлюсь. Это же совсем не больно и очень быстро, правда.
Маэдрос отшатнулся: ему показалось, что дядя обращается к нему.
— Гномы используют какую-то ядовитую дрянь при обработке руды: это мне показывал Тингол, и сказал, чтобы я берёгся. Я взял немного на всякий случай: в Средиземье много опасных животных. Я так не люблю никого убивать! — Финарфин смущённо улыбнулся. — Я добавил это в пирог, который испёк Ноло. Приехав, я сразу поставил его в Форменосе на стол в общей столовой на первом этаже. Там никого не было, двери были распахнуты. Потом, когда они все отравились бы, я должен был сказать папе, что оставаться тут небезопасно и что я должен отвезти его в Валимар к Феанору вместе с Сильмариллами. Ну и я… — Финарфин развёл руками.
— Ты должно быть, удивился, когда увидел, что сыновей Феанора нет дома, — сказал Тургон.
— Я оставил пирог на столе, нигде никого не было видно. Я пошёл искать папу. Подошёл к сокровищнице — и вдруг увидел, что она открыта, а папа лежит на ступеньках. Я решил забрать шкатулку с Сильмариллами: я даже как-то не задумался, что такое с папой. Я взял шкатулку, и она сразу открылась. Там ничего не было! Я был просто в бешенстве, подумал, что Мелькор уже заставил папу отдать ему Сильмариллы, или уговорил его как-то. А ведь мы перед этим с ним ещё раз встретились на дороге и ещё раз обо всём договорились! Я понял, что его ранили — наверное, Мелькор это сделал, кто же ещё? Но я же так старался… так старался, я взял этот пирог, насыпал туда яд, взял всё остальное, я столько ехал, я готов был на всё — и тут оказывается, что Мелькор сам всё сделал, без меня? Всё было так хорошо задумано. Что это за игры?! И тут папа… понимаете, он приподнялся и попросил меня ему помочь. А я был так разозлён… ну как он мог отдать их Мелькору, почему он открыл шкатулку? Я ещё подумал тогда, что это Феанор всех обманул, договорившись с папой, и припрятал камни, чтобы они вообще хранились не в сокровищнице, а где-то ещё. Всё как-то очень быстро случилось: я уронил шкатулку ему на голову. Ну, бросил.
Финарфин вдруг как-то задёргался, ударяя себя пальцами по подбородку и губам. Даже наставленное в глаз лезвие не могло заставить его подавить судорожный тик, который вызывало у него воспоминание о гибели отца: тихий, мгновенный, сдавленный, не успевший даже вырваться у Финвэ крик — и потом отвратительный звук, с которым разбилась его голова.
— Папа!.. Папочка давно должен был отказаться от Феанора, я же уже давно понял, что по сути ведь он не его сын, а так что-то… должен был велеть ему убраться из дома, чтобы мы с Ноло вообще не должны были называть его своим братом… и эти мерзкие камни! Я же видел, как он их делал! Я заглянул к нему в мастерскую. Тайно, с крыши соседнего сарая заглянул в окошко сверху. Я видел. После того, как он держал такое дома — что я мог о нём думать!.. Я ведь должен был что-то сделать для семьи. Чтобы этих камней больше в семье не было. И ничего не вышло!.. Ничего!.. — Финарфин тяжело выдохнул.
— Ты встречался с Мелькором после этого? — спросил Тургон. — С Мелькором и Унголиантой?
— Я сразу убежал, — продолжал Финарфин уже спокойно. — Мелькор встретил меня на дороге в Валимар. Про Унголианту не знаю… когда мы виделись с ним в первый раз, там в кустах что-то всё время шуршало, но я ничего не увидел. Я сказал ему, что камней нет, что я не знаю, где они, что я всё обыскал — конечно, это глупо, я ничего не обыскивал, дом огромный, на это понадобились бы часы, а вечером я уже должен был быть в Валимаре. Ну и я сказал, что папы больше можно не бояться, что я его… обезвредил.
— Обезвредил! — воскликнула Лалайт. — Обезвредил! — От смеха она чуть не разрезала Финарфину нос. — Послушай, Арафинвэ, давай будем дружить, ты начал мне нравиться. Финдарато, а тебя не обезвредить ещё разок, а?
— Я же обезумел от горя! — выкрикнул Финарфин. — Я не понимал, что делаю! Зачем ты снова родился? — сказал он Финроду. — Кто тебя просил? Я уже всё забыл… я почти всё забыл… Я почти забыл!
— Только тогда ты не забыл уронить шарф дяди Ноло, вымазать его в форменосской грязи, и взять с собой, — сказал Финрод. — И ты не забыл оставить там его фонарик. Ты специально сказал Финголфину по секрету, что ты привезёшь вашего отца из Форменоса, чтобы дядя Ноло вышел один из дома и ждал на дороге, и чтобы никто не мог подтвердить, что его не было в Форменосе или рядом с ним.
— Мы… — сказал Финарфин, — то есть Мелькор… Он должен был перехватить меня с папой по дороге и забрать Сильмариллы. Всё должно было выглядеть как нападение, на месте которого остался бы шарф Ноло и фонарь.