— Но ведь во время этого нападения твой отец Финвэ должен был погибнуть, так ведь?! — воскликнул Маэдрос. — Да что ж ты всё время крутишь и обманываешь!
— Ну что ты, Нельо, — сказал Финарфин, — папочка просто всё забыл бы. Мелькор это умеет. Он бы совсем всё забыл. Даже забыл бы, кто мы такие.
— Ты хочешь меня убедить, что ты в это верил?! Кто-то ещё в это верит? — спросил его громко Маэдрос.
— Да нет, дядя Майтимо, — сказал с лестницы Маэглин. — Владыка правда может так мозги выбить, что всё на свете забудешь… Это он как раз умеет, в это поверить можно.
— Мне кажется, дядя Арафинвэ, — сказал Маэдрос, — что если ты действительно не собирался убивать дедушку, ты приготовил заранее слишком много улик, указывающих на дядю Финголфина: ты ведь взял и его шарф, и тарелку из его дома, и его фонарь. Ты сейчас признавался в ненависти к моему отцу, но по всему получается, что Финголфина, родного брата, ты ненавидел ещё больше, раз пытался таким образом натравить моего отца на него. Почему?
— Да, почему?! — воскликнул Гвайрен. — Почему? Ведь все считали, что Финвэ убит Мелькором. Но ты всё равно сказал тётушке, что убийца — её муж. Ты показал ей шарф Финголфина, который ты якобы нашёл. Ты сказал об этом не только ей, но и Ингвэ; ты даже поехал в Форменос с Ингвэ, чтобы найти фонарик и тарелку, которые пропали с места преступления. Ты всё это ей отдал, чтобы оно всё время напоминало ей о том, что дядя Нолофинвэ — преступник. За что ты так с ними?!
— Отвечай, Арафинвэ, — сказал Кирдан, — мне тоже интересно, за что.
Финарфин криво улыбнулся.
— Кто-то мог заподозрить, что это не Мелькор… Когда мы с Ноло встретились в Валимаре, он был в этом самом плаще, розовом. Плащ был чистый, а сапоги у него были мокрые, и штаны, и платье спереди и на вороте. Я понял, что он ждал в Тирионе нас с отцом под дождём, как я и сказал ему — сказал ждать, когда я привезу отца. Я тогда сказал, что не смог поехать в Форменос потому, что Ингвэ попросил меня приехать в Валимар раньше, чтобы помочь в устройстве праздника; сказал, что отец всё равно не согласился бы, что он говорил об этом в последний раз Финроду, и что сначала нужно всё-таки ему воспользоваться случаем и помириться с Феанором, тогда и отец сможет вернуться. Потом я сказал Ноло — «Ты совсем промок сегодня», а он: «Ты тоже, с утра погода была хуже некуда». Он посмотрел на меня, и я увидел, что у моего плаща подол тоже в этой красной грязи из Форменоса — совсем как его шарф, который я нарочно туда уронил! Я сжёг свой плащ при первой возможности, но ведь если бы кто-то стал думать об этом, Ноло бы сразу об этом вспомнил!.. Да и Ингвэ мог бы вспомнить — ведь он нас встречал. Я сходил с ума. Я всё время думал, что Ноло мог рассказать что-то Анайрэ: у меня всё время был какой-то навязчивый страх, что если они ещё раз встретятся после того, как он ушёл и поговорят — он может это вспомнить. Ну и… Эарвен так хотела, чтобы весь их род прекратился. Она много раз с Мелькором об этом говорила. Чтобы у Анайрэ и Финголфина не было больше детей. Она стала всё время приглашать к нам Эленвэ, жену Тургона, давала ей советы; ну и после того, как всё это случилось, пока считалось, что мы все покидаем Аман вместе с Финголфином, она всё время что-то ей внушала. То, что Аракано ей враг, то, что Анайрэ её ненавидит. Сами понимаете, я-то был бы совсем не против, чтобы с Эленвэ что-то случилось, да и с Аракано тоже — я ведь так боялся, что он расскажет обо мне Ноло или братьям.
— Следовательно, — подытожил Майрон, — Фингон стал свидетелем убийства Финвэ, и увидев в розовом плаще тебя, счёл, что это Финголфин — тем более, что он нашёл в сокровищнице его фонарь и, выходя из двора, через открытые двери общей столовой увидел на столе приготовленный по семейному рецепту пирог — как оказалось, на тарелке с гербом Финголфина. Он забрал фонарь и тарелку и выбросил их. Шарф он забрать не смог, поскольку его взял ты и потом предъявил Ингвэ и Анайрэ, но он взял стенку ларца с замком, который всё-таки открыли ключом. Замок подтверждал невиновность Мелькора: он означал, что Финвэ открыл ларец добровольно для кого-то, кому полностью доверял. Фингон, очевидно, тоже счёл его уликой против Финголфина. Не знаю, почему Фингон не пытался его уничтожить. Может быть, просто не смог, может быть, надеялся когда-нибудь поговорить об этом с отцом, но не так и не нашёл в себе сил. Кстати, Макалаурэ, а почему ты отдал Мелькору Сильмариллы?
— Я этого не делал! — Маглор вскочил; его лицо раскраснелось.
Майтимо в очередной раз подумал, что его брат очень красив, но в то же время Маглор выглядел немножко смешно на фоне высокого и мрачного Нариэндила, и старший брат невольно улыбнулся. Поверить в его виновность Майтимо был не способен.
— Ты же открыл ларец? — спросил Саурон.
— Да, но внутрь я не смотрел! — воскликнул Маглор. — Я не смотрел, я клянусь чем хотите! Я его просто открыл! Я не мог бы предать отца! Никто из нас не смог бы.
— Маглор, всё это очень подозрительно. Сначала ты настаиваешь на том, чтобы вы все уехали из Форменоса, хотя вроде бы не должен был ничего знать ни о Мелькоре, ни о Финарфине, не об отравленном пироге, — констатировал Саурон. — Потом ты открываешь ларец и там якобы то ли уже ничего нет, то ли кто-то забирает оттуда Сильмариллы пока ты успокаиваешь Карантира до прибытия Мелькора. Кто сказал тебе про отраву? Я тебя уже спрашивал — ты мне не ответил.
Маглор закрыл лицо руками.
— Я не знаю, — выдавил он. — Не знаю, как объяснить! Не знаю! Не понимаю! Нариэндил, ты можешь принести мою шкатулку?
Герольд кивнул и побежал наверх, чуть не сломав по дороге руку Маэглину. Он принёс шкатулку и поставил её на скамейку.
— Ну хорошо, вот, смотрите! — сказал Маглор. Он выдвинул тайное отделение и на свет снова появился искристый оранжево-жёлтый перстень; выехало наружу и второе отделение, где хранилась заготовка Сильмарилла. — Вы мне не поверите. Всё равно не поверите, — сейчас он обращался уже только к Майтимо. Маглор было протянул к старшему руку, но тут же опустил её. Майтимо подошёл и обнял его.
— Кано, — шепнул старший ему, — это неважно. Главное, что ты в тот день спас всех нас. Кто бы ни подсказал тебе это.
Маглор весь как-то обмяк; потом он подошёл к шкатулке, сел рядом с ней, достал перстень и стал крутить его в руках, словно впервые видел.
— Этот перстень… он был у нас дома. Это был целый убор с такими оранжевыми камнями, вы, наверно, помните его. Он был мамин, но она его не носила. А я очень любил эти вещи. Она отдала мне один из перстней перед отъездом на север, в Форменос. Вот он. Перстень.
Маглор медленно достал его из ящичка и надел на мизинец, потом перебросил на указательный палец, не сводя с него глаз. Кирдан протянул руку, Маглор, поколебавшись мгновение, отдал ему перстень: тот долго рассматривал его, потом вернул.
— И что? — спросил Саурон. — Перстень тебе это подсказал, что ли?
— Да! — почти выкрикнул Маглор. — Да! Я когда надевал его или просто смотрел, я… я слышал голоса. Голос.
— Мамы? — спросил тихо Карантир.
— Нет, нет, определённо не её. Наверное, не женский даже. Не знаю, чей. Не Мелькора. Совсем другой оттенок, тембр… всё другое. Сейчас я почти не слышу, но в Амане я слышал часто и первые лет пятьдесят после того, как мы ушли оттуда. Я надевал его на ночь, и слышал голос. Не то, чтобы он успокаивал меня, нет. Не знаю. Но я любил его слушать. Это было не то вдохновение, которое я получал от Мелькора — оно было злое и всепроницающее. Глубокое. А то существо, что я слышал, оно было где-то вверху, и оно было лёгким, жарким, парящим и каким-то… умным, что ли.
— То есть определённо не Манвэ, — насмешливо сказал Саурон. — Ну-ну. Из твоих слов как будто следует, что если кто-то — не твоя мать — говорил тогда с тобой через этот перстень, он остался в Амане, раз ты почти перестал слышать этот голос?
— Нет, нет! — возразил Маглор. — Когда я был в Битве Бессчётных слёз, я слышал его очень отчётливо! Очень громко. Он говорил мне — «Мелькор здесь, он тут, он на поле брани! Здесь!». Я старался… не знаю, я старался увести оттуда братьев. Может, я был не прав, но не считайте это трусостью, пожалуйста! — это не было бегство, просто… просто другое место. Немного в сторону. — Он умоляюще, исподлобья, как виноватый ребёнок, посмотрел на старшего брата. — Потом ещё слышал несколько раз — тоже в бою.