— Финдарато… — сказал ещё более тихо, чем обычно, Гвайрен. — Мне тоже не жалко Финарфина, если хочешь знать. Финдарато, ты был мне лучшим другом и обращался со мной как с братом, даже не подозревая, что я действительно твой брат. Я понимаю, ты всегда знал Финарфина только с хорошей стороны — как любящего отца и друга. Но у меня в жизни был только один родной человек — тётя Анайрэ. А наш отец и моя мать фактически сжили её со свету. Я не знаю и не очень хочу знать, что там сейчас с Эарвен. Лучше бы, если бы они вместе отправились в чертоги Мандоса, как верные супруги, — он горько, криво усмехнулся.
— Гвайрен, мы оба потеряли отца, — сказал ему Финрод и протянул руку. Гвайрен взял её и тут же выпустил. — Может быть, мы могли бы…
— Спасибо тебе, Финдарато, но сейчас я не могу. У тебя вот осталась мать, а у меня ее нет и не было.
Он повернулся и вышел.
— Я тоже уеду, — сказал Тургон.
— Ты не будешь ждать Пенлода? — спросил Майтимо.
— Я думаю, что я лучше подожду у нас дома, — сказал Тургон. — Мне не кажется, что Майрон ещё может здесь показаться. Даже если он возвратится, я уже сказал ему всё, что хотел. В прошлый раз, Майтимо, когда он забирал Пенлода — помнишь, ты тогда виделся с ним — он вернул его к нам. Мне хочется скорее покинуть это место. Признаюсь, — он покосился на Гельмира, — что я уже не так люблю море, как раньше.
Тургон подошёл к двоюродному брату и крепко обнял его.
— Турьо, мне будет тебя не хватать, — тихо сказал Майтимо.
— Знаю. Но сейчас я тебе ничем помочь не могу. Но я очень надеюсь на тебя, Майтимо. Очень. Я надеюсь и верю, что ты сделаешь всё, что нужно.
— Можно я с тобой? — обратился к нему Аракано. — Можно я пойду с тобой?
— Конечно, — Тургон обнял брата за плечи. — Мы уедем сегодня же. Я и так слишком тут задержался.
Майтимо смотрел им вслед, — и не мог понять, что Тургон имел в виду, когда сказал «я надеюсь на тебя».
Потом его озарила догадка: может быть, хотя сейчас зал в покоях Саурона и Финголфина в нём видели только он сам и Кирдан, Тургону во время плена всё же каким-то образом стало известно, что его отец находится в Ангбанде? Но как? Почему Тургон сам не пытался спасти его? Почему он открыто не попросил за своего отца сейчас, когда Саурон спрашивал, что все они, потомки Финвэ, хотят от него?
Может быть, Тургон боялся, что об этом узнает Мелькор? Если Майрон держит у себя Финголфина втайне от Мелькора? Не случайно ведь он показал Финголфина только ему и Кирдану (хотя Пенлод тоже должен был его видеть). А Маэглин вполне мог раскрыть эту тайну Мелькору.
Майтимо стало ещё тяжелее. Что же он сейчас, в своём положении, может сделать для Финголфина?
Он оглянулся на Кирдана и хотел подойти к нему, но Кирдан сейчас говорил не с ним.
— Арминас, а ну поди сюда! — сказал он негромко.
Белокурый прислужник Кирдана приблизился, с неприязнью глядя на остальных эльфов.
— Арминас, почему я не видел Воронвэ после его возвращения из плаванья? Неужели он не приходил к нам? Ведь мы помогали ему снаряжать корабль. Мать Воронвэ была из фалатрим, я хорошо знаю его и его семью. Я действительно мог бы понять, что это не он, — сказал Кирдан.
— Он приходил, — неохотно ответил Арминас. — Сказал, что был у побережья Валинора и мельком там видел Финарфина. Вообще говорил как-то неохотно, сказал, что потом всё расскажет тебе, но сейчас говорить с тобой не хочет. Я сказал ему, что и не нужно. Второй раз он заходил сказать, что уходит в Гондолин с человеком, которого туда послал Ульмо. Я сказал — пусть делает, что хочет, нас это не очень-то интересует.
— Ты слишком много говоришь, Арминас, — нахмурился Кирдан. — И то, что ты говоришь, не приносит мне пользы.
— Я верен своим господам, — ответил ещё более холодно, даже со злобой, Арминас.
— Господам? Я, Арминас, всегда относился к тебе, как к своему ребёнку, — сказал Кирдан. — И не только к тебе. Но если уж ты заговорил о господах, то господин у тебя один — это я. Ещё один такой разговор, Арминас, и я больше не буду нуждаться в твоих услугах.
— Я переодел его, — тихо сказал Маэдросу Гил-Галад, когда вечером они встретились наверху, на мостике в башню, — ночью можно будет отнести его в склеп за воротами. Может быть, его сын, Финрод хотел бы прийти. Хотя я не уверен. Я слышал, что Финрод хотел навестить свою сестру Галадриэль и её супруга прежде, чем вернуться в Аман к Амариэ — сейчас ему это никто не запретит. Ну, ты понимаешь. Гвайрен-то вряд ли захочет присутствовать, да и Финдуилас тоже…
— Да, — Маэдрос вздохнул. — Куруфин мне сказал, что тоже поедет к Галадриэль с женой. Луинэтти хотела бы снова увидеть дочь, — хотя, думаю, и Галадриэль, и Финроду трудно будет привыкнуть к тому, что Луинэтти их мать. Но Галадриэль в любом случае будет счастлива видеть Финдуилас и Амрода — она очень любит Финдуилас. Им всем нужно побыть вместе после всего, что случилось. Хотя вряд ли сейчас стоит говорить ей, что Финарфин был…
Маэдрос прервался, увидев, что Эгалмот вышел из врат, ведущих во дворец.
— Ваше величество, — обратился тот к Гил-Галаду, — вы не знаете, где Воронвэ? Я его не видел с тех пор, как в гавани появился корабль. Все только об этом и говорят…
— Я боюсь, что ты его больше не увидишь, Эгалмот, — покачал головой Гил-Галад. — Мне жаль.
— Вы дружили? — спросил Маэдрос и тут же пожалел об этом.
— Меня тяжело ранили после взятия Гондолина, — ответил Эгалмот. — Воронвэ ухаживал за мной несколько месяцев. Мы… мы жили в одной комнате. В одном доме. Он в последнее время часто говорил о том, чтобы снова отправиться в Аман. Он был сам не свой, особенно с тех пор, как госпожа Идриль уехала. Значит, он всё-таки решил…
Эгалмот повернулся и медленно, опустив плечи, пошёл обратно. Потом он оглянулся, словно надеясь, что Маэдрос или Гил-Галад скажут что-то другое.
— Лучше ему было бы остаться с тобой, — сказал Маэдрос.
В лесу близ Дориата
Келегорму, Элеммакилу и их сыну Аредэль отвела сарай для сушки трав и грибов. По правде говоря, хранилось там не так много провизии: Аредэль по своей безалаберности часто забывала убрать сушившиеся на солнце грибы, ягоды и яблоки, и они попадали под дождь и портились. Сарайчик был построен на пригорке и изнутри выглядел странно — несколько уровней ступеньками поднимались вверх.
Келегорм отчаянно скучал по Элеммакилу; по дороге не было времени и места для нежностей, и он собирался было лечь рядом с ним на самом верху: это была почти полка, где нельзя было распрямиться в полный рост. Но Элеммакил недвусмысленно дал ему понять, что хочет, чтобы он ночевал в другой части дома. Келегорм послушно лёг на пол сарая ступенькой ниже. Отсюда он не видел Элеммакила, только слышал, как тот дышит, и никак не мог заснуть.
На следующий день Келегорм решил добыть для Элеммакила и сына что-нибудь вкусное. Келегорму стало не по себе, когда он почувствовал, насколько ослабел за это время. Силы понемногу возвращались, но он понимал, что на то, чтобы стать прежним, ему потребуются месяцы, если не годы. Келегорм переживал не за себя — ему хотелось защитить Элеммакила и сына. Он думал, что не простил бы себе, если бы он смог сопротивляться, когда сыновья Диора взяли их в плен, не простил бы себе, если бы пришлось повредить Элуреду и Элурину, — но точно так же тяжело было думать, что он, Элеммакил и их ребёнок обязаны жизнью только доброте Аредэль.
Келегорму очень повезло, — он застрелил огромного оленя. Он постучался в дверь домика: Элеммакил открыл ему, оглядел и сказал:
— Мне это не нужно. Я не буду это есть!
Ошеломлённый Келегорм отошёл. Туша оленя тяжёлым грузом повисла на его плечах; он вздрогнул — на мгновение ему показалось, что это тело человека.
Он поискал глазами Аредэль и нашёл её возле столика на улице, где она, что-то напевая, украшала резьбой деревянную чашу из алого тиса, которую вырубил для неё Эдельхарн. Келегорм улыбнулся, вспомнив, как его мать Нерданэль учила племянницу работать резцом.
Он отдал оленя Аредэль; она стала что-то спрашивать, и за разговором с ней Келегорм на какое-то время забыл о душевной боли, которую только что испытал. После он решил попробовать ещё раз поговорить с Элеммакилом, постучал в дверь; Элеммакил открыл — и выставил на улицу мешок с его вещами.