— Не очень похоже на лютик, — сказал Эолин.
— У тебя плохой клей для золотой фольги, — сказал Эолет.
— Удивительно, нолдор столько пишут, и не знают, как правильно делать чернила, — сказал Эолин, присаживаясь на край стола.
— И разве можно использовать… — начал Эолет, подойдя с другой стороны.
— Эй, привет! — послышалось от двери. — Можно посмотреть?
Ещё один юноша с серебристыми, почти белыми волосами, чуть помладше самого Гилфанона, сунул нос в его работу.
— Я Рингил, — пояснил он. — Твой троюродный брат. А ты неплохо пишешь. Только в букве ngoldo петельки должны быть немного разные. Давай я тебе поправлю! Я ведь знаю лучше…
Келегорм успел многое рассказать сыну о своей семье, и в глубине души Рингил очень гордился тем, что его дедушка Феанор — создатель тенгвара. Он порадовался, что, наконец, сможет похвастаться своими знаниями.
— Да что ты знаешь, Рингил! — сказал Эолет.
— Ты не можешь знать ничего такого, чего не знает наша матушка, — фыркнул Эолин.
— Наш брат пишет гораздо лучше тебя, — сказал Эолет.
— А рисовать ты вообще не умеешь, — сказал Эолин.
— Будешь ещё к нашему брату цепляться, — сказал Эолет, — я тебе волосы покрашу в синий цвет. — Он помахал стеклянным горшочком, в котором была синяя краска.
— Ну ладно, ладно, рисуйте, — Рингил примирительно поднял руки и вышел. — Трое на одного…
— «Петельки разные»! — передразнил его вслед Эолин.
— Разве можно использовать эту краску? — продолжил Эолет. — «Драконья кровь» — не самый лучший материал.
— Мама говорит, драконы очень страшные, — сказал Гилфанон. — Но краска красивая…
— Ох, Гилфанон, — вздохнул Эолин, — она ведь просто так называется! На самом деле это киноварь, она делается из ртути и она ядовита. Эльф от этого не умрёт, но ты можешь отравиться и заработать головную боль на много лет.
— Я сделаю тебе другую, безвредную, если только у вас есть печь, — сказал Эолет. — И здесь неподалёку есть минерал, из которого можно сделать очень красивую синюю краску. Я тебе помогу.
— И никому в обиду не дам, — добавил Эолин.
— Гватрен, — обратился к нему Натрон.
— Да? — ответил Гватрен.
Они находились в самом низу, в том самом глубочайшем подземелье, где Майрон хранил обломки Иллуина, и которое частично было построено из этих обломков. Сейчас им велели убрать некоторые образцы и препараты, другие сдвинуть в самые дальние закоулки и кладовые. Гватрен уже давно знал, что Майрон хочет попросить кого-то из айнур прочесть надпись на подножье великого Светильника, обломки которой хранились здесь, и догадывался, что в ближайшие часы его желание будет исполнено.
— Послушай, — сказал Натрон. — Здесь нас никто не услышит. Я тебя спросить хочу.
— О чём?
— Почему ты стал служить Майрону? Я же помню, каким чудовищным пыткам тебя подвергли. Помню, как тогда держал тебя за голову. Мне казалось, тебе лучше бы было продержаться ещё немного и умереть. Но как ты сдался, я не видел.
Гватрен ничего не ответил.
— Да ладно тебе, — Натрон протянул к нему руку и сжал его тонкие пальцы. — Я никому не скажу, а Майрон, думаю, и так знает.
— Зачем тебе?
— Может, я тебе чем-то могу помочь.
— Нет, Холлен, — Гватрен назвал Натрона его настоящим именем, — мне никто и ничем помочь не может. Иногда я о своём решении жалею: лучше было бы действительно кончить всё разом. Ладно. Ты мне всегда нравился, и… я расскажу.
Нат ни словом не отозвался на то, что рассказали ему, ни разу не перебил Гватрена. После того, как он замолк, он тоже молчал, и, наконец, заговорил:
— Послушай, что я тебе скажу, сынок. Мне тебя не понять, потому что в моей жизни такого не было и не будет. Но мне кажется, что то, что ты делаешь — это слишком. Самое лучшее в этом — что ты всё-таки выжил, но стоило ли так уничтожать себя? Нет, не возражай мне. Ты ведь тоже живое существо, с разумом, с чувствами, и то, что ты сделал с собой — это преступление и перед тобой самим.
— Теперь уже ничего не изменишь. Кроме меня, никто… — начал Гватрен.
— Да ладно — никто, — Натрон неожиданно улыбнулся. — Сдаётся мне, кое-кому очень даже не всё равно.
— Нат… — сказал Гватрен. — Ты уходи отсюда. Я всё возьму на себя. Уходи и не возвращайся. Теперь тебе есть, куда уходить. У меня никогда уже не будет дома, и меня никто не ждёт.
Нат встал и крепко обнял его.
— Я знаю, что ты ошибаешься. И я хочу, чтобы ты ошибался. Прости меня за всё дурное, что я сделал в твоём присутствии. Я хочу остаться твоим другом, Гватрен. Боюсь, я всегда буду тебя так называть.
— Уходи, — повторил Гватрен. — Хотя мне будет тебя не хватать.
— Майрону тоже будет меня не хватать, — Нат рассмеялся. — Бедное дитя, наш Майрон, — даже не умеет шить платья для своих кукол!
Тилион сошёл в подземелье вслед за Майроном. Его ноги почти не касались ступеней; он шёл легко и на стены ложились странные отблески серебряного сияния, которое исходило от него; здесь оно было особенно заметным и ярким. Факелы не переставали гореть, но вместо раскалённых искр над огнём как будто кружились снежные кристаллы.
Майрон распахнул перед ним свою мастерскую. Он собрал все обломки Светильника, на которых были надписи: на тёмной плите змеились светящиеся зелёно-голубые завитки знаков. Два или три куска, для которых он не нашёл места, лежали рядом, на полу. Тилион подошёл; он подвинул куски и один из них осторожно приложил к верхней части плиты.
— Это отсюда, — сказал он.
— Ты можешь мне это прочесть?
— Да, — ответил Тилион. Он стал, передвигая пальцами по строкам, выговаривать валаринские слова:
это был несчастный случай
я ходила туда-сюда
в это время айулэназ делал всякие вещи
с землёй
взял-поднял землю до самых корней
именуемую арвалин
сверху вниз
она перевернулась-опрокинулась
наш брат рамандор оказался под этой землёй
совсем-совсем
не нашёлся
свет погас-рассеялся
от рамандора обычно много света исходило
решили эти светильники поставить, чтобы в темноте не оставаться
я это всё знаками записать решила
чтобы до конца этого мира, обиталища-нам-назначенного, aþāraphelūn*
правда здесь оставалась
это был несчастный случай
я вайсура
— На это стоило посмотреть, — сказал Майрон. — Я тех дней уже не застал. Стало быть, мой бывший учитель Аулэ случайно перевернул целый континент и совершенно случайно обрушил его на Макара, и этого даже тело одного из Валар вынести не смогло. Ошибочка вышла. Варда решила всё это записать. И после этого им пришлось поставить злополучные светильники, ибо света, который в те дни, Дни Сияния, Lomendánar, был рассеян в воздухе, им уже не хватало.
— Да, — согласился Тилион. — Я помню это. Тогда свет Всеотца ещё исходил от нас, и ярче всего — от Рамандора — то есть Макара — и его сестры, хотя и жестоким был порою этот свет.
— Куда же делась его сестра? — спросил Майрон.
— Она пропала вместе с ним, Майрон, — сказал Тилион. — Я не видел того, о чём здесь написано, ибо я был тогда далеко на севере. Я не то, чтобы был в свите Мелькора, но мне нравились лёд, красные скалы и те прозрачные твари, что обитали в глубокой холодной воде, похожие на цветы и листья пальм.
Майрон вдруг резко обернулся к нему и схватил его за волосы; он прижал Тилиона к стене. Тот яростно ударил его; силы этого удара хватило бы, чтобы обрушить стены Химринга, но Майрон не шевельнулся.
— Пусти меня, Майрон! Прошу! Я часто хожу один, но ведь… если ты убьёшь меня, Манвэ узнает об этом. Они…
— Где она, Илинсор? Что они с ней сделали? Что они сделали с Меассэ?
— Она была с ним, Майрон! Она всё время была с ним! Наверное, они оба… исчезли. Отпусти меня!
Они оба рухнули на пол.
— Ты можешь остаться тут навечно. Обломки Светильников не пропускают ничего, ни звука, ни ударов! — прошипел Майрон. Его волосы, теперь уже не рыжие, а ало-раскалённые, душили Тилиона, как будто бы он оказался в огненной клетке. — Твой Манвэ ничего мне не сделает, если не сделал до сих пор! Он ничего не может! Почему тут про неё нет ни слова? Если они тоже убили её, то почему про неё нет ни слова?!