Фигура в белой рубашке уже почти исчезла во тьме; Тилион спросил:
— Почему ты?..
— Теперь у меня нет супруга. Нет больше смысла казаться тем, что в этом мире называют женщиной, — ответил его собеседник.
Майрон молчал. Он не сказал ни слова, не попрощался с Тилионом, и ещё некоторое время после его ухода молча смотрел на строки надписи.
Сказать, что Майрону не понравилось то, что рассказал Тилион — значило не сказать ничего.
— Это всё-таки очень странно, Майрон, — сказал Гватрен. — Я ведь задавал себе тот же вопрос, что и Эстэ: почему он поддерживал иллюзию её присутствия? Ведь это очень трудно.
— Знаю, трудно. Я делал такое, — Майрон кивнул. — Во время Битвы Бессчётных слёз. Мелькор ведь хотел непременно присутствовать на поле боя. И это потребовало от меня огромных усилий. Ниэнна была права: именно поэтому Макар не мог сопротивляться и именно поэтому он впал в беспамятство, когда первый раз «погиб» от руки Аулэ.
— Зачем он выдумал себе пару? — спросил Гватрен. — И почему это была именно сестра, а не жена, не брат?
— Макару было слишком одиноко. Думаю, часть его не хотела идти сюда, в Арду, — сказал Майрон. — И ему трудно было без неё жить. Как там говорил Эол? «Одна часть меня хотела жить, другая — нет. Моя душа раскололась»… И с Макаром случилось то же самое. А в его сознании эта вторая часть его души была именно такой: сестрой, его женским двойником. Его мягким, сдержанным и разумным вторым «я». А ты что скажешь?
— Скажу, что я был неправ, — сказал Гватрен. — Я полагал, что именно тем, что погибших Валар было двое, именно наличием второго скелета объясняется то, что Сильмариллов оказалось не три, а больше.
— Надо искать другое объяснение, — сказал Майрон. — И Мелькор должен сказать мне правду. Он же в последний раз сам мне сказал, что его Сильмариллы поддельные.
— Я бы не заговаривал с ним больше на эту тему, — Гватрен поджал губы.
«Мелькор? Должен сказать тебе правду? — подумал он. — Ах, Майрон, неужели ты так и не понял, что Мелькор не способен испытывать никакой признательности и благодарности за всё, что ты для него делаешь? Что Мелькор не способен даже на самое примитивное и корыстное „ты мне — я тебе“?! Нет, о Сильмариллах я Майрону ничего не скажу, — подумал Гватрен. — Хотя, пожалуй, теперь я понимаю, что случилось. К сожалению, есть только одно объяснение…»
— Знаешь что, Майрон? — сказал он вслух. — Мне самому сейчас, как эльфу и как нолдо по рождению, неловко это говорить, но в этой истории есть кто-то, чьи действия выглядят так же странно и некрасиво, как действия Мелькора.
— Неужто Феанор? — усмехнулся Майрон.
— Нет, — ответил Гватрен. — Манвэ. Подумай, кто именно пригласил Макара прийти в Арду и кто виноват в том, что ему пришлось буквально разорваться? Варда о приходе Макара высказалась с неодобрением: она явно не желала его. Кстати, она всегда говорила о двоих существах — Макаре и Меассэ: она явно не знала о том, что Меассэ не существовало. Ульмо не жаловал Макара. Аулэ случайно убил его, и до того, как Валар стали сажать деревья, сам никак не пытался исправить эту ситуацию или хотя бы найти его останки. Тулкас с ним общался, но он, насколько я понимаю, появился чуть позже Макара и вряд ли имел на него большое влияние. Остальные Валар вряд ли вообще имели с ним дело, если не считать Эстэ и Ниэнны.
— Квеннар, при чём тут Манвэ? — сухо спросил Майрон, покручивая на руке золотое кольцо и переворачивая его камнем вниз.
— Майрон, — Гватрен нервно постучал пальцами по столу. — Я могу только предполагать, но, думаю, дело было так. Когда Ниэнна убивала Макара, она была убеждена, что поступает правильно: это спасёт её мужа, Намо Вефантура, и покажет ему её любовь и преданность. У неё не было никаких угрызений совести. Она ни в чём не раскаивалась. Но он в ужасе отвернулся от неё и её место заняла Вайрэ. Вот тогда она должна была раскаяться в своём поступке. Но подумай: хотел ли сам Намо исправить положение? Хоть что-то говорит о том, что он хотел вернуть жену, что он пытался ей помочь очиститься от совершённого ею деяния? Когда она разговаривала с маленьким Келегормом в Тирионе, она была всё ещё полна сожалений и на что-то надеялась — а ведь тогда Мириэль уже принесла свою жертву, чтобы исправить её «ошибку». Мне кажется, что именно Манвэ просил Макара прийти в Арду и именно Манвэ, чувствуя, что часть ответственности лежит на нём, старался помочь своей сестре Ниэнне исправить то, что она сделала. Скорее всего, именно он уговорил Макара вернуться в мир живых и попросил Намо открыть ему врата своих Чертогов, когда его душа вышла оттуда. И я уверен, что на решение Макара возродиться повлияла беседа с Фаниэль: если бы она не рассказала ему про Финвэ, у Мириэль и Ниэнны могло бы ничего и не получиться. Я не сомневаюсь, что Макар — то есть Феанор — полюбил своих родителей ещё до зачатия, и будучи айну, не осознавал, что может стать причиной гибели одного из них или обоих.
— Ты думаешь, — сказал медленно Майрон, — что Мелькор так хотел добыть Сильмариллы, именно для того, чтобы повлиять на него — на Феанора, то есть Макара? Чтобы иметь часть его души в своих руках?
Гватрен опустил голову, глядя на чернильное пятно на столе.
— Я тебе скажу, что я думаю, Майрон. Макар был необычайно могущественен, и он мог стать самым могущественным из Валар, если бы перестал тратить силы на создание иллюзии присутствия Меассэ. Он повелевал огнём и оружием, от него исходил невероятный свет, он, наконец, придумал для Валар их язык — валарин. После того, как он переродился в облике Феанора, Мелькор и Манвэ оба только и ждали, когда смогут начать бороться за то, чтобы он встал на его, и только его сторону. Оба были одержимы им, особенно Мелькор, который, наверное, видел в нём чуть ли не единственный свой шанс на победу над остальными Валар. И оба они были жестоко разочарованы, — потому что Феанор не захотел подчиняться никому из них! Поступки их обоих отвратили его от них. Мелькор пытался отнять Сильмариллы, часть его души и тела — и избавиться от Финвэ, которого Феанор любил больше жизни, а Манвэ ничего не сделал, чтобы защитить и то, и другое. По-моему, и Мелькор, и Манвэ не принимали Финвэ по-настоящему во внимание в своих расчётах — для них это был просто один из эльфов, хотя и король. Не поняли, что один из айнур смог так сильно полюбить эльфа…
— Да, — Майрон встал. Он легко провёл кончиками пальцев по волосам Гватрена и неожиданно дружелюбно сказал ему: — Иди, Гватрен. Не волнуйся, я такой ошибки не совершу.
Майрон не нуждался во сне, но, пожалуй, его состояние сейчас можно было бы назвать бессонницей: он слишком много думал, и слишком многое сейчас могло у него получиться или не получиться.
Он сжал пальцы, потом разжал снова и посмотрел. В руках его было кольцо Маглора. Два огонька словно крутились вокруг невидимой точки.
Золотые черточки казались просто спиралями и завитками, но он теперь видел, что это были знаки письма Валар.
Этого слова не было в надписи на обломках, но он сложил в него знаки:
R a v e n n i
M e a s s ë
Кольцо было ее.
Кольцо было для нее.
Он, половина её души, был так далеко. Далеко в маленьком, забавном, тёплом мире.
Иногда она его видела. Ловила на себе его взгляд — его особенный, сияющий взгляд.
Её не было там…
…и она была там…
Существо, вырванное из Пустоты, из перекрестий далёких звёздных лучей жуткой, утробной, физической болью, которую терпела его вторая половина.
И она опустилась, она упала сюда, хотя знала, что его уже нет. Что от него остались лишь куски тела и обезумевшая, скрученная тень.
Упала под розовый свод холодного воздуха среди белых кристаллов воды.
«Мелькор», подумала она. «Мелькор. Он друг. Он расскажет, что случилось».
Почему это произошло?
Почему каменные своды растаяли в розовом огне? Почему Мелькор остался где-то, — он рыдал, он звал её, и его собственное тело таяло от боли — этого нельзя было вспомнить.