Он продолжал спать, но из-под его длинных ресниц на шёлковые подушки текли слёзы.
Они с Анайрэ всегда были добрыми, самыми близкими друзьями; он хотел надеяться, что детям в их семье всегда было уютно и хорошо.
Но только тогда, в эти два дня, когда он стоял у забора на заднем дворе дома отца, а та незнакомая девушка, так похожая на Анайрэ, слушала его, сидя на заборе, и кончик её длинной косы иногда ударял его по плечу, он был по-настоящему счастлив. Он никогда больше не чувствовал себя понятым и принятым; никогда не чувствовал больше, что между ним и кем-то другим нет никаких преград — и он почему-то понимал, что и она чувствует то же самое. Судьба дала ему лишь несколько часов счастья с той, кого он любил. Финголфину до сих пор больно было вспоминать о том, как, попытавшись поговорить об этом с Майтимо, он встретил насмешки и непонимание — нельзя, мол, влюбиться за несколько часов.
«Ах, милый друг Майтимо, — с горечью думал Финголфин, — тогда ты не любил ещё. Может быть, теперь и ты знаешь, что значит — на всю жизнь быть оторванным от того единственного, кто никогда не нахмурится и не возразит ни на одну твою сокровенную мысль и чувство…
Мне так одиноко…»
Детям нужно играть.
Майрон много играл.
Играл, когда был маленьким, и он не переставал играть и сейчас, сотни, десятки тысяч лет спустя.
Он разбирал все свои игрушки, потрошил, разглядывал внутренности, переделывал. Многие игрушки уже не годились; некоторые, как Фингон и Тургон, становились после переделки гораздо забавнее и симпатичнее.
Но у каждого ребёнка должна быть игрушка, которая…
...с которой нельзя играть.
Игрушка, которую нельзя разбирать, нельзя ломать, нельзя ставить на одну полку с другими игрушками.
Игрушка, которую нельзя трогать. Игрушка в запечатанной коробке, которую нельзя открывать. Самая красивая кукла на свете. Кукла, которой можно только молча любоваться.
Теперь у Майрона она была.
Майрон не хотел заводить себе эту игрушку. Он просто хотел услужить Мелькору. Он хотел порадовать его. Хотел показать, что он умнее, хитрее всех этих эльфов. Сильнее, чем сам Манвэ — он, Майрон, может обмануть его слуг-майар, заставить их поверить, что это полуразложившееся тело никому не известного эльфа, у которого с Финголфином общего был только рост — действительно останки Верховного короля. Заставить поверить в это обоих сыновей Финголфина, его родных, его подданных.
А потом он увлёкся. Он усыпил Финголфина, чтобы спокойно привести его тело в порядок. На то, чтобы его кости срослись, потребовались месяцы. Майрон хотел удивить Мелькора, но за то время, пока Финголфин пробыл у него, произошло неприятное событие: дочери Тингола удалось освободить своего жениха Берена и забрать у Мелькора Сильмарилл. Мелькор на какое-то время практически отрекся от Майрона. Ну что ж, ему же хуже.
Финголфин оказался одной из немногих вещей, которые Майрон забрал в своё уединение. Иногда его приходилось перекладывать и переодевать; Майрон привлёк к этому Натрона, который как раз не так давно оказался у него на службе. Натрон шил сначала одни красивые одежды, потом другие — и Майрону начало это нравиться.
Финголфин был погружён в глубокое беспамятство. Его тело восстановилось, но Майрон подозревал, что от удара, которым Мелькор свалил короля, пострадал не только позвоночник, но и мозг. Финголфин дышал, но не реагировал на свет и звуки. Сначала Майрон говорил себе, что Мелькору всё равно не будет от него никакой пользы — он, безусловно, захочет допрашивать и мучить того, кто находится в сознании. Потом Майрон всё больше и больше начал понимать, как ему отвратительна мысль о том, что Мелькор может сделать с Финголфином. Он не для того тратил годы, чтобы Мелькор — как он любил это делать — сломал всё в одну секунду. Майрона чем дальше, тем больше удивляло, как Мелькор, будучи вечным и бессмертным, ухитряется делать только то, что ему хочется делать в данный момент.
Однажды он взял в комнату, где лежал Финголфин, обломок надписи с Иллуина.
— Если бы ещё я был среди них, когда придумывали этот язык, — сказал он на валарине, — я мог бы догадаться, что они записали, как…
Финголфин застонал и что-то проговорил — совсем тихо.
— Если бы я был тут, когда придумывали этот язык, — медленно повторил Майрон, — я мог бы догадаться…
— Фэанаро… — сказал Финголфин. — Фэанаро, но ты же знаешь валарин. Лучше нас всех. Ты обязательно всё поймёшь…
В тот день Майрон понял — Финголфин слышит его, когда он говорит на валарине, и при этом он принимает его за Феанора. Причины этого он пока понять не мог; он подумал, что Финголфин, хотя и понимает валарин, привык воспринимать его только как нечто, чем занимается Феанор, поскольку сам не осмеливался общаться с Валар на их языке. Сначала это объяснение устраивало его, но потом он начал подозревать, что всё не так просто. Пользуясь тем же способом, ему удалось разбудить сознание у Аракано, говоря с ним голосом Финголфина. Постепенно он научился и говорить с Финголфином голосом Феанора на квенья так, чтобы он и тут принимал его за брата; это было сложно, поскольку собственного голоса, говоря на валарине, он не слышал, и ему ни разу не пришлось беседовать с самим Феанором. В этом ему значительно помог и составленный Квеннаром словарь — и сам Квеннар, бывший учеником Феанора, хотя он делал это и весьма неохотно.
Но сейчас Майрон должен был сделать то, чего боялся — разбудить Финголфина.
Майрону всегда хотелось лично расспросить Финголфина об обстоятельствах рождения Феанора. Он пытался это сделать раньше, но Финголфин недоуменно замолкал, отстранялся, иногда даже как будто бы впадал в беспамятство. Его сознание ощущало неладное: даже во сне он не мог понять, почему брат расспрашивает его о себе самом.
«Хотя, в конце концов, — подумал Майрон, — что он может мне рассказать?».
Финголфин никогда не видел Мириэль. Он достаточно много говорил за время своего сна, и из его разговоров можно было предположить, что Финголфин не знает о жизни Феанора ничего такого, чего не знали бы остальные члены семьи или вообще все остальные нолдор. В отличие от старшего брата и сыновей, Финголфин не общался с Манвэ, Вардой, Ульмо и другими Валар. Он не славился своей учёностью; Майрон усмехнулся, вспомнив, как, по слухам, передавая корону Финголфину, Маэдрос назвал его «не последним по уму в доме Финвэ».
Финголфин был добрым и простым существом; он и в ссору с братом тогда в Амане ввязался из-за чрезмерной любви к отцу, которая была у него не меньше, чем у самого Феанора (теперь Майрон знал это). Узнав, его нельзя было не полюбить. Финголфина все любили.
И именно в этом, как сейчас понял Майрон, и заключалась его самая большая ценность.
— Проснись, — сказал Майрон, и голос его впервые за много веков был тих и печален. — Проснись, любовь моя.
— Фэанаро… — сказал Финголфин.
— Проснись. Я не Фэанаро. Твой брат давно умер.
Финголфин открыл глаза.
Нет, Майрон не надел на него ошейник. Даже это ему казалось порчей. Финголфин понял, что просто привязан к этому ложу: железные цепи, обёрнутые в мягкую ткань, стягивали его грудь, бёдра, руки и ноги.
Он поднял глаза: перед ним стоял кто-то высокий, одетый в чёрное. Сначала в глазах у него мутилось, и он подумал, что это всё-таки его брат — злой, оскорблённый, ненавидящий. Но потом он увидел незнакомца с блестяще-жёлтыми, как осенние листья, глазами, с длинными рыжими локонами, увидел, что под усыпанной рубинами чёрной одеждой — тонкая кольчуга, которую даже его брат не умел бы сковать.
— Где я? — спросил Финголфин.
— В Ангбанде. В моих покоях.
Финголфин закрыл глаза. К этому надо было быть готовым.
— Кто ты? Ты не Мелькор.
Финголфин снова посмотрел на него.
— Догадайся, — сказал тот.
— Ты тот, кого синдар зовут Гортауром.
Гортаур щёлкнул пальцами; послышался приглушённый звон металла. Оковы ослабли.
— Садись, — сказал он. — Сначала сядь, потом можешь попробовать встать.