Была весна, но ночи ещё были холодными; выехав на ранней, туманной заре, Карантир оделся в алую шубу на чёрном лисьем меху и надел чёрные перчатки. Он брезгливо стряхивал с меха утреннюю морось. Слева из рощи послышался лёгкий шум, потом голоса.
— Прочь, сын Феанора! — раздался звонкий голос одного из стражей Дориата.
— Как ты смел показаться в королевстве Тингола! — сказал второй.
Карантир обернулся и остановился.
— Мне здесь ничего не нужно, — холодно ответил он. — Я направляюсь в свои владения. Вы можете прятаться в своём лесу и пускать стрелы из-за угла; так же поступают и ваши родичи-полукровки в Нарготронде.
Карантир демонстративно достал из седельной сумки карту и стал рассматривать её, прислушиваясь к тому, как раздражённо переговариваются дориатрим.
— … обнаглели! — прошипел первый.
— Нет, ты посмотри, посмотри на него! — воскликнул второй страж, судя по звуку, пробуя тетиву лука.
— На кого? — ответил недоуменно третий голос.
В отличие от остальных, третий вышел на открытое место, в то время, как двое остальных действительно прятались в листве. У него были совсем светлые волосы, простой серый кафтан с красной вышивкой. Ладони его, длинные, белые, были повёрнуты кверху, и сам он смотрел куда-то вверх. На ладонях лежало что-то тёмное: присмотревшись, Карантир понял, что это семена и орехи. И в его ладонь с ветки сосны спрыгнула большая серая белка; страж, по-детски улыбаясь, смотрел на неё; он сдвинул ладони, белка переместилась на другую его руку; потом он развёл их, и зверюшка, схватив орех, побежала по его рукаву.
Потом, когда из кустов опять что-то прошипели, третий страж поднял глаза — огромные, светлые, с золотистыми ресницами, странного зелёно-голубого оттенка.
— Посмотрел, и что? По-моему, он очень красивый — сын Феанора то есть, — откровенно сказал третий страж. Правую руку он продолжал держать вытянутой; на неё на мгновение слетела синица, потом упорхнула; левой он полез в карман и достал ещё орехов. — И никакой опасности я не вижу.
Карантир покраснел и неловко, замяв угол, спрятал карту.
На следующий день страж, снимая колчан в своём крошечном домике, нашёл внутри записку на кусочке коры:
Пожалуйста, приходи завтра вечером в пещеру под корнями раздвоенной берёзы на границе леса, в третий зал. Ты, может быть, услышишь что-нибудь интересное для себя.
— Это ты? — послышалось из темноты. — Спасибо, что пришёл.
— Ты — нолдо, — сказал он осуждающе. — Я это слышу по твоему выговору.
— И что?.. Ты даже говорить со мной не будешь?.. — в тихом голосе, который он слышал, была печаль и разочарование. — Тогда…
Он услышал шорох, и понял, что собеседник хочет уйти.
— Нет-нет, просто я думал… я думал, что со мной хочет поговорить кто-то из моих родных или соседей. Я же…
— А где твои родные? — спросил голос. — Они выгнали тебя? За что?
— Никто меня не выгонял! — воскликнул он. — У вас, нолдор, на уме только изгнание и предательство!
— Прости, — умоляюще ответили ему. — Я не хочу тебя обидеть!
— Они все погибли, — сказал он. Раньше страж рассказывал об этом только Тинголу, но сейчас, в темноте, даже не видя лица того, кто позвал его сюда, он почувствовал, что хочет выговориться. — Я долго странствовал, потом пришёл сюда, в Дориат.
— У тебя такие светлые волосы… я думал, ты местный, из синдар.
— Нет, я авари, — он прислонился к стене, потом нащупал ногой лежавшую на других камнях, как скамья, плиту и сел на неё. — Я авари из Третьего рода эльфов. Мои деды ушли в далёкое странствие вместе со своим вождём Нурвэ и мы поселились на дальнем северном побережье. Говорят, раньше над морем было видно золотое и серебряное сияние — отблески света Деревьев из Валинора. Мать рассказывала, что в нас есть кровь кого-то из ваньяр, поэтому мы непохожи на других… были. Мои родные жили двумя маленькими посёлками, ни с кем не общались многие столетия. Мы называли себя кинн-лаи. Потом я ушёл далеко за птичьими перьями для праздничной одежды… для моей племянницы… Когда вернулся, никого не осталось.
— Слуги Моргота?..
— Нет, — ответил он, — море. Не знаю, за что Оссэ разгневался на нас. Случилась страшная буря. Я видел её в лесу, но издалека, да и то меня прижало к земле и я не мог встать. Оба посёлка смыло и часть берега обрушилась. Я остался совсем один.
— Мне так жаль, — сказал невидимый собеседник. — Я понимаю…
— А ты?..
— Мой отец погиб. Я потерял мать. Есть только старший брат, больше никого… — он услышал тихий стук, шорох камней; тот, кто назначил ему эту странную встречу, сел рядом; страж-авари ощутил, что его рука совсем рядом с его — он кожей почувствовал жар от его пальцев, хотя тот и не осмелился к нему прикоснуться. — А у тебя есть… здесь… кто-нибудь?
— Я же сказал, что я совсем один, — ответил страж.
— Я не о родных… — голос стал ещё тише. — Я… я хочу спросить, есть ли у тебя возлюбленная… свободно ли твоё сердце.
Он почувствовал, как горят у него щёки, и выговорил:
— Зачем… зачем ты спрашиваешь?
— Может быть, ты не захочешь… может быть… может быть, ты не откажешь хотя бы в беседе нолдорской девушке, которая… которая…
Голос в темноте дрогнул, стал высоким и нервным. Страж Тингола подумал было, что нолдо задаёт этот вопрос от имени своей сестры или какой-то другой родственницы, но потом вспомнил — «есть только старший брат, больше никого…». Он едва ли не в первый раз в жизни почувствовал, как отчаянно краснеет.
— Я… я… — он дёрнулся, не зная, как ответить, чтобы не обидеть, и почувствовал, как касается горячих и нежных, как зола в горящем очаге, пальцев. — Я ещё пока не любил, — ответил он. — И я ни с кем не помолвлен.
В ответ было только молчание: она позволила ему сжать свои пальцы, но сама оставалась недвижимой; он теперь уже понимал, что это она.
— Не молчи, — сказал он. — Не… не уходи. — её рука чуть дёрнулась, и он испугался, что она уйдёт.
Она так же молча положила голову ему на плечо; он почувствовал рядом со своими губами толстую, тёплую косу, провёл по ней рукой: почему-то даже на ощупь ему показалось, что волосы должны быть чёрные. От волос пахло каким-то ароматным, холодным деревом и чем-то похожим на металл: он подумал, что так, наверное, должно пахнуть серебро, если бы у него был запах. Она вздохнула и он понял, что она не задумывала это так, что это просто минута слабости, излишнего волнения. Она отстранилась и он сказал:
— Нет!.. Не надо… не исчезай, пожалуйста… Я могу поговорить с тобой! Только не уходи! Как тебя зовут?
— Это… это неважно. Называй, как хочешь. Я же не спрашиваю, как зовут тебя.
— Ладно; я вряд ли тебя с кем-то перепутаю, — ответил он и засмеялся; она засмеялась тоже и снова придвинулась к нему.
Он не мог вспомнить, на какой встрече поцеловал ей руку, а на какой — в губы. Помнил только что записка, которой его пригласили в тот день, когда он её поцеловал, была написана не на коре, а красными чернилами на обрезке пергамента — он до конца хранил её.
…Он боялся, что обнимает слишком сильно, но, лаская её, он понял, какие сильные у неё — хотя и тонкие и изящные — руки и ноги; она обняла его бёдрами и сжимала так, что ему было почти больно. Женской груди он у неё почти не почувствовал, но для него это было неважно: она была такой нежной, милой, такой восхитительной. Его любимой женой.
— Останься, — умолял он. — Не уходи, пожалуйста. Я знаю, ты привыкла к роскоши, к изяществу, ты учёная… но ты ведь сама говоришь, что любишь меня. Я знаю, ты нолдо, знаю, что вам нельзя находиться в Дориате без личного приглашения короля, но я попрошу Тингола, он хорошо ко мне относится, он ведь разрешит тебе остаться в моём домике… мы ни с кем не будем видеться… пожалуйста, любимая!
— Мне нельзя… — ответила она. — Меня он никогда не пустит в Дориат. Может, быть, ты… ты сможешь уйти отсюда. Я найду тебе место среди наших дружинников.
— Нет, — ответил он. — Кем я буду для тебя? — Он был простым авари, едва умевшим писать и читать, но у него тоже была гордость: ему не хотелось стать чужаком в свите гордой нолдорской девы или её брата, ловить насмешливые взгляды…