Вечером Эолет, опять-таки через Маэглина, позвал на помощь целителя-человека по имени Харатор, который лучше разбирался в такого рода травмах. Тот посоветовал, помимо корсета, закрепить руки и ноги больного в определённом положении. Элеммакилу было очень тяжело смотреть на связанного Келегорма: ему было страшно, что тот больше не сможет терпеть своего беспомощного положения и сойдёт с ума. Он не знал, что тогда делать.
Келегорм очнулся и почувствовал, что его тело связано и сдавлено со всех сторон, что у него привязаны и ноги, и руки. Он дёрнулся было, но, открыв глаза, увидел лицо Элеммакила, который улыбался ему.
— Лежи спокойно, — сказал Элеммакил. — Это всё, чтобы кости быстрее срослись. Выпей ещё лекарство, — Элеммакил поднёс к его губам ложку.
— Ну зачем я тебе, — прошептал Келегорм.
— Да ладно, — сказал Элеммакил, и, слегка покраснев, поцеловал его в лоб. Он встал и подошёл к очагу. — Ты хочешь есть?
— Да. Наверно. Хочу… Элеммакил… Сейчас… после всего… Элеммакил… не бросай меня, пожалуйста.
Келегорм и сам не понимал, как смог это сказать, но сейчас беспомощность оказалась ещё более полной, чем когда-либо, и теперь он был уже не среди братьев, а среди чужих; Элеммакил и Рингил остались единственными близкими ему существами в целом мире, и ужасно было сознавать, что у них обоих нет никаких причин любить его.
— Нет, что ты, — ответил Элеммакил. — Конечно, нет.
Элеммакилу пришлось устроиться спать на скамейке у очага — повязки, которые фиксировали руки и ноги Келегорма, мешали лежать с ним на одной постели. Келегорму было безгранично одиноко: он до этого сам не сознавал, как привык ощущать рядом тёплое тело Элеммакила. Он лежал и смотрел в каменный сводчатый потолок. В неверном лунном свете из окна казалось, что потолок совсем рядом и до него можно дотянуться носом.
«Что же это со мной, — подумал Келегорм. — Считай, ничего хорошего в жизни не сделал. Только вот стал слугой Моргота. Откуда эта глупая самоуверенность? Почему я потащил братьев в Дориат? Зачем…?».
Он вспомнил, как холодно сказал Мелькору что нет, в конце декабря он не сможет выполнить его поручение, не объяснив, почему. Мелькор развёл руками и сказал, что тогда они увидятся в следующем году; Келегорм теперь, вспоминая его насмешливый взгляд, подумал, что он означал: «Конечно, давай-давай, убей Диора, разори Дориат — да, это как раз то, что мне нужно, я даже не должен специально приказывать этого — это и есть твоё поручение, Келегорм, как же хорошо, что ты сам догадался!».
Келегорм повернул голову, тяжело вздохнул; прядка волос попала в рот и он с трудом выплюнул её — шевельнуть рукой он не мог. Волосы… Он горько усмехнулся.
Келегорм знал, почему у него такие волосы.
Он вспомнил Тирион, вспомнил каких-то черноволосых девочек, с которыми бегал по площади, вокруг башни Миндон Эльдалиэва; вспомнил, как над ним смеялись — они всё время скрывались за поворотом. «Ты что, тэлери?», «У тебя волосы, как из морской пены», «Почему ты не ушёл на Таникветиль с другими ваньяр?», «У тебя волосы, как сухая трава, они не шуршат, когда ты их заплетаешь?»; наверное, говорили и что-то более обидное. Наконец, он устал и пошёл прочь, вверх по белоснежной лестнице по склону холма. Одинокая слезинка покатилась по его щеке. Отец не сочувствовал ему; он осмелился заговорить на эту тему только однажды, и Феанор сказал: «У тебя волосы моей матери».
Внизу, у него под ногами, шелестела серебристая листва Галатилиона, светлого древа Валар. Он оглянулся — рядом, у стены, было другое дерево, небольшое; он поднял глаза и увидел на верхних ветвях крошечные зелёные завязи плодов. Внизу дерево ещё цвело огромными кистями золотых цветов, но их оставалось уже немного, опавшие цветы лежали на земле; ещё живые, яркие лепестки были похожи на спящих птиц.
Среди цветов стояла на коленях девочка. Она не была похожа на соседских девочек, носивших алые и синие одежды с кружевной серебряной вышивкой; на ней было простое коричневое шерстяное платье, а волосы были перевязаны узорчатой чёрной косынкой. Девочка горько плакала, её большие, тёмные глаза покраснели от слёз; в руке у неё была небольшая деревянная лопатка. Она вырыла яму в корнях дерева и бросала в неё лепестки.
— Что ты делаешь? — спросил он.
— Цветы, — ответила девочка. — Они умерли. Они больше не возродятся. Бедные цветы. Их нужно предать земле. Ты ведь не знаешь, как это делается. Тебя мне тоже жалко, Туркафинвэ… Очень жалко. Все смеются над твоими белыми косами…
Прямо на ладонь ей опустились три оранжево-золотистых лепестка, полупрозрачных, как крылья сокола на свету, и она тут же бросила их в яму.
Ему почему-то стало неудобно.
— Да ничего особенного. Ну подумаешь, белые волосы. А Майтимо вообще рыжий. И что плакать из-за цветов? Когда малинорнэ отцветают, на них вырастают орехи. Разве это плохо?
Келегорм тогда почувствовал, как что-то давит ему на грудь и на глаза. Наверное, именно поэтому он вспомнил тот давний день сейчас: сейчас было так же тяжело. Тогда он застыл на месте; в ушах зазвенело. Он чувствовал присутствие одного из Валар.
— Ты — Ниэнна, — сказал он.
— Да… Туркафинвэ, — она встала и подошла к нему. Она была совсем крошечной, меньше его ростом; Келегорм заметил, что она подпоясана верёвкой, а на поясе у неё небольшой нож. — Не печалься, прошу тебя. Всегда можно всё исправить.
Ниэнна коснулась рукой его волос.
— Понимаешь… — продолжала она. — Мириэль знала, что может не вынести. Я ей говорила. Но мы с ней так хотели всё исправить…
— Не вынести чего? Что исправить? — спросил Келегорм.
И она рассказала.
Да, они особенные. Не такие, как все. Он и его братья.
Именно он и его братья — не Финголфин и Финарфин, не их сыновья.
Потому что их отец не простой квенди.
Да, Финвэ — отец Феанора, да, Мириэль — мать Феанора, но называть их его родителями — это всё равно, что говорить, что вон те две далёких белых скалы — отец и мать невероятных кружевных витых колонн на вершине башни Миндон Эльдалиэва. Простой камень — всего лишь основа для невероятного творения, и его приходится дробить и резать, отбрасывая ненужные треснувшие куски.
Именно это и случилось с Мириэль.
Раньше он думал, что эта гордость помогает ему, отделяет его от других с их мелкими бедами и заботами. Теперь он понял, что лишь бесконечно обманывал себя…
Элеммакил вздохнул и что-то пробормотал во сне. Келегорм почувствовал одновременно бесконечную тоску по нему и невероятное счастье от того, что он здесь, в этой комнате.
Прошло несколько недель.
Последние розовые отсветы вечернего света на потолке угасли; в комнате воцарились сумерки. Элеммакил покормил его ужином и сейчас делал что-то у очага. Как всегда в сумерках, когда таял и уходил свет, Келегорма охватила беспредельная грусть. Он вздохнул и Элеммакил отозвался, подойдя к нему:
— Ты не спишь? Может быть, ты хочешь ещё поесть?
— Нет, — ответил Келегорм. — Просто… ты опять спишь на скамейке, да?
— Да, а что? Я ведь… — Элеммакил смутился и замолк.
— Я иногда по вечерам очень скучаю по тебе, — тихо признался Келегорм.
— Хочешь, я лягу рядом? Пристроюсь как-нибудь, — сказал Элеммакил.
— Да. Хоть ненадолго. Пожалуйста.
Элеммакил устроился рядом; Келегорм почувствовал его стройные ноги и тонкие руки, которые он никак не мог уместить на подушке рядом. На нём самом была длинная ночная рубашка; одеяло, которым его всегда заботливо укрывал Элеммакил, сейчас, в темноте, он скинул, дёрнув его зубами — было слишком жарко. И ощутив жар его тела у своего бедра, он понял, что Элеммакил тоже уже разделся на ночь. Элеммакил вроде бы неловко коснулся его коленей, пытаясь пристроиться рядом, но Келегорм почувствовал, как в нём самом смутное томление сменилось безумным желанием; он зажмурил глаза и больно, до крови прикусил губу, пытаясь подавить это чувство. Потом он услышал, как Элеммакил приподнялся, и с ужасом подумал: «всё, он уходит, он заметил, что я его хочу, он больше не придёт ко мне…»