— Да, — ответил Маэдрос. — Я думаю, ты с ним легко сойдёшься — ведь все эти годы его, считай, что и не было в этом мире. Вы с ним ровесники. А с виду он похож на твоего дядю Тургона.
— Хорошо, что не мне выпало на долю рассказывать ему обо всём, что произошло с нашим народом и с нашей семьёй здесь, — сказал Гил-Галад. — Хотя, наверное, ты не о всём смог сказать ему.
— Да… да, — Маэдрос сжал кулаки и затравленно посмотрел на Гил-Галада. — Я не обо всём смог сказать. Артанаро… есть кое-что… Ты теперь глава своего Дома; ты наш король, ты… Есть кое-что, о чём я никому не мог сказать. Ни Тургону, ни Аракано. И… Фингону никогда не смог бы. Может быть, тебе будет легче это выслушать. Я должен, правда. Должен сказать об этом кому-то. О самом плохом из того, что мне известно.
— Говори, — ответил Гил-Галад.
— Ты, Артанаро, может быть, не знаешь, — начал Маэдрос, — но я с твоим дедушкой Финголфином долгое время дружил… Мы были довольно близки по возрасту, я думаю, он был меня старше лет на пятнадцать — разница очень небольшая, тем более небольшой она казалась там, в Амане… Он всегда был таким спокойным и добрым, я тогда любил его очень. Нет, я его до сих пор люблю — как старшего брата, что ли. Ну вот, случилось так, что он нашёл Анайрэ и женился на ней… как-то очень тихо. Думаю, об этом знал только Финвэ, может быть, даже его мать, Индис, не знала, что они помолвлены.
— Прости, а почему ты сказал — «нашёл»? — спросил Гил-Галад.
— А, да, — Маэдрос улыбнулся, — это смешная история — наверное, сейчас про это помню только я. Кто-то из майар принял облик Анайрэ, по-моему, чтобы передать что-то от Аулэ, и может быть, даже моему отцу, а не Финголфину. Финголфин потом долго искал девушку-эльда, которая выглядела бы, как та айну. В общем, он мне как раз про это рассказал перед женитьбой на Анайрэ. Мы разговаривали в мастерской отца, его дома не было. Да, я думаю, как раз из-за этого мы и поругались. Я сказал, что глупо влюбляться во внешность того, кого ты совсем не знаешь; и даже если после двух встреч она так его очаровала, он мог бы продолжать любить именно её, даже если она — айну, а не искать девушку, которая выглядит, как она. И ещё я сказал, что это вообще не обязательно было существо женского пола; не говоря уж о том, что пол у айнур — понятие относительное, если айну меняет облик и выглядит не как тогда, когда он или она пришли в Арду, он может обернуться в кого угодно. Тогда Ноло мне сказал: «Ты намекаешь, что я влюбился в мужчину?», а я сказал, что я этого не исключаю и что вообще ему, может быть, надо было соединиться в браке с мужем, а не с женой. Потом… — Маэдрос прикусил губу и замолк. — А он сказал мне, что ни мне, ни моим братьям, сколько бы их ни было, ни в какой брак никогда не вступить, потому что наш отец… что он жадный, что мы все живём, как в клетке, что если кто влюбится в мужчину, то это я, раз мы все приучены любить отца и больше никого…
Гил-Галад взял его руку обеими ладонями. То, что сказал Финголфин, было действительно крайне неприятно; нолдор вообще сейчас старались не употреблять слова «жадный», потому что слово это, milka, было похоже на имя Мелькора (некоторые учёные даже считали, что имя Мелькора означает отнюдь не «мощь», а жадность), да и раньше оно считалось оскорбительным. У синдар melch было исключительно обидным ругательством, значившим «похотливый».
— На меня что-то нашло, — продолжал Маэдрос, — я на него бросился, швырнул на стол, замахнулся, чтобы ударить. Он увернулся — я так рад, что всё-таки не ударил его по лицу тогда. Прижал его руки к столу… я не знал тогда своей силы и сломал ему руку. Я страшно перепугался, стал умолять его меня простить; он меня поцеловал в щёку, сказал, что не сердится, что он сам очень меня обидел. Он ушёл. И наша дружба кончилась на этом — он больше не приходил ко мне.
— Отец… — Маэдрос вздрогнул, услышав это слово из уст Гил-Галада. — Отец… Не горюй об этом. Ты был обижен и расстроен. Ты ведь не хотел Финголфину зла. Он простил тебя сразу. Мать… Фингон говорил, что дедушка не умел держать обиды ни на кого.
Маэдрос склонил голову, прижав руку сына к своему лбу. Ему показалось, будто сам Финголфин заботливо потянулся к нему, стараясь избавить от боли и огорчения.
— Артанаро, — сказал Маэдрос. — Прости за то, что я тебе скажу. Я… я должен. Я всё равно должен. Вся эта история с письмом Финвэ… Саркофаг Финголфина вскрыли при мне. Саван уже истлел.
— Ты зачем мне это говоришь?
— Прости, — с трудом повторил Маэдрос. — Я же тогда сломал Ноло правую руку. А там скелет — и кости целые. На обеих руках.
====== Глава 36. Нянюшка ======
Пусть родичи в крови лежат,
И пусть клинки мечей стучат,
И выклики звучат, грозя, —
Посланца убивать нельзя!
«Панчатантра»
Реакция Гил-Галада на его слова несколько удивила Маэдроса.
— Подожди… я… — Он вскочил, замахал рукой; Маэдрос увидел, что к ним из-за башни идёт одетая в тёмно-зелёный плащ Татиэ. — Дорогая… ты знаешь, что сказал отец?
— Только, пожалуйста, не называй его так при посторонних, — одёрнула она короля. — Здравствуй, Нельяфинвэ.
— Дорогая, — тихо сказал Гил-Галад, — отец говорит, что в гробнице дедушки Финголфина похоронен кто-то другой. У Финголфина была сломана рука, а у него — нет.
— Но… но как это можно было устроить? — Татиэ недоверчиво взглянула на Маэдроса. — Ноло хоронили в Гондолине. Неужели Турукано не узнал собственного отца? И наш Финдекано там был… И как мы…
— Мелькор не может менять свой облик, — ответил Гил-Галад, — но вполне возможно, что он может менять облик других. Не говоря уж о Гортауре. Поединок Финголфина с Мелькором видели многие, но издалека. Упав на землю, Финголфин в любой момент мог исчезнуть — живой ли, мёртвый — и его место мог занять кто-то ещё.
— Это… — сказал Маэдрос, — это ужасно… я уже много месяцев об этом думаю. Если он всё это время там… А Мелькор ненавидел его больше чем кого-либо из нолдор ещё до этого поединка…
— Я должен рассказать Кирдану, — Гил-Галад снова обратился к Татиэ. — Возможно, ему известно…
— Мне кажется, лучше это сделаю я, — твёрдо ответила она. — Ты сам знаешь, почему.
— Ты всегда всё преувеличиваешь, дорогая, — Гил-Галад тряхнул косами, — по-моему, это чепуха.
— Ты мне не веришь, — сердито сказала Татиэ, — я женщина и мне лучше знать. И не одна я так думаю! Должна же быть причина!
Маэдрос недоуменно смотрел на них. Он совершенно не понимал, о чём они говорят. Да и их интонации были какие-то странные: и она не говорила с Гил-Галадом, как няня, а его обращение с ней уж тем более не походило на речи воспитанника.
— Да, я помню, как мы об этом говорили, и Эол был на твоей стороне, — сказал Гил-Галад, — но по-моему, это невозможно. Надеюсь, он хотя бы Маэглину про это не стал рассказывать…
Маэдрос сначала подумал, что Гил-Галад говорит о близнецах Эолине и Эолете, но где же он мог с ними встречаться?
— Как же, жди, — недовольно фыркнула Татиэ, — Маэглин всё время у двери крутился. И вообще-то он ещё и в твоей сумке копался. Всю нашу вяленую оленину сожрал, и потом мы по дороге…
— Артанаро… — перебил её Маэдрос. — Артанаро, я не понимаю: ведь Эол погиб больше ста лет назад, а тебе ещё нет семидесяти. Или ты…
— Прости меня, отец, — сказал Гил-Галад. Сын подошёл к нему, взял его здоровую, левую руку и приложил к своему сердцу. — Учёные говорят, что те, кто родился заново, испытывают дважды радость детства и радость родительской любви. Моё детство не было радостным -из-за скорби, в которой пребывал мой родитель Фингон. Его любовь была со мной лишь четырнадцать первых лет моей жизни. Но я благодарен… вам обоим, и это единственное детство, которое у меня было. Ибо первый раз я появился на свет уже взрослым, у озера Пробуждения, рядом со своей женой, — и он посмотрел на Татиэ. — Я люблю её и рад, что ей не пришлось меня долго ждать.
— Не может быть, — еле выговорил Маэдрос. — Если бы я знал… я не хотел рассказывать это матери Финвэ…