Народ всполошился, само собой. Каморка моего реципиента ближних соседей не имела — он стремился к понятному при его профессии уединению, но примчались соседи дальние, затарабанили в дверь.
Только этого мне и не хватало.
— Эй! Эгей! Что тут творится⁈ — раздались голоса.
Тьфу на них. Но лучше успокоить сейчас, чем возиться потом с последствиями.
— Ничего тут не творится! — рыкнул я, распахивая дверь. — Чего лезете⁈
Сбежалось их, наверное, с десяток, заполнили весь узкий коридорчик.
— Ничего, гришь? — дюжий бородач, кого я запомнил по «чайной» Марфы, бросил взгляд мне за спину.
На такой мякине меня не купишь. Прежде, чем обернуться, я отступил на шаг, разворачиваясь вполоборота.
Так, интересные дела — на стене, там, где я впечатался в неё спиной, стена обгорела. Здоровенное пятно гари в форме человеческого силуэта. Вот как выглядит «ничего не творится»…
Друзья, не забывайте ставить лайки (это сердечко над словом «нравится») — так Вы поможете книге и нам авторам! Спасибо большое!
Глава 5
Зеркала и двери
Астрал отбросил меня с такой силой, что от кого иного, послабее, не осталось бы даже пепла. Но — не от меня.
— Ничего. А ты что думаешь? — я надвинулся на бородача и тот попятился. — Давай-давай, не мешай!.. И на стену нечего пялиться — было так. Чего смотришь? — пахнет тут гарью? Нет! Ну так и ступай, добрый человек.
Уф. Вытолкал, наконец. Захлопнул дверь, задвинул засов. Перевёл дыхание.
Да, интересно. Я должен был легко скользнуть в верхние слои Астрала, а вместо этого стою тут, перед обожжённой стеной.
Что за чепуха? Почему мне не прорваться? Кто ставит мне преграды, кому я оторву башку, кого сожгу и чей пепел развею на семи астральных ветрах?
Ведь я-прежний входил в тонкий мир играючи, почти не замечая. Правила? — это не для меня.
— Ну, давай же, — прошептал я, едва шевеля губами.
Я вновь попробовал войти, как встарь: шагнул, и уже там. Когда-то это было так же легко, как вдохнуть воздух. Но теперь дверь захлопнулась. Лишь тупая боль в висках и злой стук крови в ушах, вот и весь результат.
Короткий путь, мой коронный, не сработал. Это тело не знало их. Или не помнило какой-то мелочи —
Стоп!
Оно не помнило, да. Я ощутил это вдруг с особенной, режущей ясностью, словно по глазам ударил слепящий луч. Не помнило какую-то малость.
Тот, кто избирательно почистил мне память, позаботился обо всём.
— Бред, — прошипел я сквозь зубы. Этого не может быть, потому что не может быть никогда.
Впрочем, Ловкач никогда не отступает.
Честное слово, это имя мне нравилось.
Я задержал дыхание. Попробовал снова — тьма, пустота. Словно весь мир стал глухим и мёртвым.
Ладно, если гора не идет к Магомеду, значит, Магомед идет к горе, как говорят местные.
Да, я этого терпеть не мог — первые практики, те, ещё из ученической поры. Те, что казались тогда скучными, как сидение в келье при монастыре.
Проклятье, это я помню, а то, что нужно — нет!
Но сейчас старое должно сработать.
Три вдоха.
Три выдоха.
Тридцать три удара сердца.
Руки сложены в старую мудру, глаза закрыты.
Я — пуст.
Я — никто.
Прямо сейчас я старался повторить всё то, с чего начинал когда-то свой путь.
Приходилось тогда сидеть неподвижно — буквально часами, пока ноги не немели, а в позвоночнике до предела не нарастала тупая боль.
— Смотри в темноту под веками, — говорили нам. — Там твоя дверь.
Мы считали удары сердца и слушали собственное дыхание, пока не начинало казаться, что вдыхаешь не воздух, а свет, холодный и безжалостный.
Я тогда ненавидел это. Другие уже умели вызывать низшие астральные сущности, составлять простейшие конструкты или формировать огненные стрелы, нам же приходилось повторять всё то же: погружение, счёт, растворение в ничто.
Я считал это пустой тратой времени.
Я хотел силы, не пустоты.
Но именно эти шаги привели меня в Астрал, я вступил в него, прошёл куда глубже других, увидал его сияние, услыхал музыку, которой ещё не существовало. Впервые ощутил мощь Лигуора.
Мир изменился. Вот оно. Старые пути оказались вернее новых.
Я усмехнулся, озираясь.
Так, что у нас тут — Верхний Астрал, самый легкодоступный, залит вечным светом, он не солнечный и не огненный — скорее, поток прозрачной воли, хрустальной и холодной. Цвета и формы здесь колеблются, меняются, перетекают одно в другое, словно ряженые на деревенской ярмарке, прячущие за яркими масками бледные бескровные лица.