— Счастливец!
— О да, я бы желала, чтобы он навсегда был счастливцем! — горячо воскликнула она.
Ее чудные глаза предвещали не только надежду на счастье, но и уверенность в нем. Помолчав немного, она добавила:
— Об одном прошу вас, Сергей Сергеевич, сумейте и вы стать выше окружающей вас толпы. Сумейте не только не расспрашивать о сущности тех обвинений, которые люди из зависти, злобы и досады хотят обратить на него, но имейте мужество, если бы даже кто из них сам пришел к вам с рассказами, сказать им, чтобы они все это высказали бы ему в глаза. Дайте мне вашу руку, Сергей Сергеевич, и оставайтесь честным другом человека, который в серьезную минуту жизни обратился к вам, а не к кому другому, с доверием.
Он не только взял протянутую хорошенькую и холеную женскую руку, а даже решился поцеловать ее. И так ему было хорошо от этого поцелуя, что в данную минуту он действительно мнил себя призванным на защиту честного отсутствующего товарища, который временно лишен возможности сам за себя постоять.
Огрызков уехал от Мирковой с гордостью в душе, ибо он сознавал все свое благородство и готовился первому, кто только невыгодно заговорит в его присутствии об Иване Александровиче Хмурове, зажать рот резким и ловким ответом.
А в то же время доложили Степану Федоровичу Савелову о приходе к нему управляющего по поручению Зинаиды Николаевны.
В несказанном волнении вышел он сам навстречу к старику и, приведя его в свой кабинет, просил садиться.
Но Кирилл Иванович не сел. Глаза его неприветливо, по обыкновению и строго, и с укоризною, смотрели прямо в лицо Савелову, и, выждав с добрую минуту, как бы всматриваясь впервые в эти черты, он наконец спросил:
— Вы писали Зинаиде Николаевне?
— Да, писал по крайней важности и жду с минуты на минуту от нее ответа.
— Ответ я принес…
— Позвольте, в таком случае, — нетерпеливо обратился к старику снова Савелов.
Кирилл Иванович еще более выпрямился, отчего показался вдруг совсем уж огромного роста, еще строже уставился глазами в Степана Федоровича и сказал строгим голосом:
— Зинаида Николаевна просит вас по возможности немедленно очистить квартиру…
— Что? Что такое? — переспрашивал, словно не расслышав, Савелов.
Старик повторил и даже прибавил с особенною отчетливостью:
— Кроме того, доверительница моя приказала вас просить не беспокоить ее впредь никакими письмами и лично ее не посещать. Что же касается относительно неустойки и понесенных вами убытков от отделки этой квартиры вами за свой счет, то мы согласны будем вам все сполна уплатить.
— Но что же это, что это такое? — воскликнул в несказанном отчаянии Савелов. — Зинаида Николаевна себя губит, она не знает, что творит.
— Не могу знать, — ответил старик, — мне приказано только передать вам ответ на ваше письмо. Просим квартиру немедленно очистить.
И, поклонившись, он вышел.
XVII
В ТЕАТРЕ ШЕЛАПУТИНА
Остальную часть дня Огрызков провел у Кисы, которую видел часто с той встречи у Марфы Николаевны. Только перед вечером заехал он к себе домой, освежился, умылся, переоделся и, расфранченный, в новом сюртуке от лучшего московского портного, отправился в Шелапутинский театр.
Кресло первого ряда было им взято еще заранее, с утра, так как он по опыту прекрасно знал, что оперетка Блюменталь-Тамарина с дирекцией Шиллинга и симпатичной г-жой Никитиной делает такие сборы, что к началу представления почти никогда приличного места не достать.
Давали в этот вечер оперу Леонкавалло «Паяцы» с г-жой Милютиной и гг. Форесто в роли Тонио, Фигуровым в роли Сильвио, Стрельниковым в роли Беппе и, наконец, известным тенором Кассиловым в роли несчастного ревнивца Канио. После «Паяцев» шла оперетка «Наши Дон-Жуаны».
В особенности в этом театре его интересовали оперы, и от предстоящего спектакля он ждал много любопытного.
Когда в первый раз шли «Паяцы» у Блюменталя-Тамарина, Огрызков не мог быть, так как вечер этот совпал с каким-то другим первым представлением. Наконец на этот вечер ему удалось заполучить билет.