Кругом в поздний ночной час все было тихо, и только однообразный плеск морской волны о гранитный берег говорил о равнодушии великой стихии ко всем горестям и болям людским….
Пузырев сидел у лампы с темным колпаком и ожидал развязки.
Но она и в эту ночь еще не наступила, хотя иногда больному, видимо, становилось до того тяжко, что казалось, агония уже началась.
Утром Пузырев что-то написал пером на лоскутке бумажки и с написанным пришел к домовладельцам.
— Я не могу ни на минуту оставить моего друга, — сказал он, — но вот телеграмма, которую прошу вас сейчас же отправить. Пожалуйста, прочитайте ее сперва, так как в ней выражена и косвенная просьба к вам.
— Просьба к нам? — переспросили в один голос Любарский и его жена.
— Прочитайте.
Они развернули листок, и вот что там значилось:
"Варшава,
"Европейская гостиница".
Ивану Александровичу Хмурову. Приходится плохо, совсем конец. Если умру, домовладельцы Любарские перешлют тебе свидетельство и другие документы.
Пузырев".
И тут же он передал им довольно объемистый пакет, впрочем незапечатанный.
В удивлении взял его в руки Любарский и вертел, не зная, что с ним делать?
XXVI
ОТЪЕЗД
В пакете лежал страховой полис на имя Ильи Максимовича Пузырева с бланковою надписью, сделанною тою же рукою, которою была написана телеграмма, еще какой-то запечатанный конверт, адресованный тому лицу в Варшаву, что и депеша, и, наконец, записка следующего содержания:
"Покорнейше прошу господ Любарских, наших домовладельцев в Ялте, в случае кончины моей немедленно же отправить прилагаемый страховой полис общества "Урбэн" и письмо в город Варшаву, на имя Ивана Александровича Хмурова, проживающего там в "Европейской гостинице".
Илья Максимович Пузырев".
Прочитав эту записку, Любарский склонил голову в знак согласия, а потом спросил:
— Как провел ночь ваш друг?
— Ужасно, — ответил с глубоким сокрушением. Пузырев. — И он, и я имели покой только до полуночи и с тех пор глаз не сомкнули. Но я боюсь оставлять его одного. Пожалуйста, распорядитесь сейчас же насчет депеши, вот деньги; а я должен вернуться к нему.
— Вы ждете к себе доктора? — спросил участливо Любарский, провожая гостя до дверей.
— Да, Иван Павлович хотел быть.
Но ни в этот день, ни даже в последующий Страстин еще не скончался. Врач, действуя на успокоение больного, доставлял ему некоторый отдых и сем давал силы дольше бороться с ужасною, неизлечимою болезнью.
Пузыреву поминутно казалось, что наступила агония, но хриплое дыхание и полузабытье больного были в прямой связи с его ужасными страданиями.
Из Варшавы на телеграмму не было получено ответа. Впрочем, это нисколько не тревожило Пузырева: он вполне понимал, что на подобную депешу Хмурову было бы трудно отвечать что-либо.
Любарские, все более и более располагавшиеся к настоящему Пузыреву за его подвиг дружбы и самоотвержения, теперь уже сами искали случая поговорить с ним и сказать ему при каждой беглой встрече хоть слово утешения.
— Вам самим нужен отдых, — говорили они ему как-то дня через два после отправления депеши. — Вы совсем измучились. Не приедет ли вам на смену или хоть в облегчение тот господин Хмуров, которому больной телеграфировал?
— О нет! Ему, к несчастию, нельзя выехать из Варшавы, — отвечал тоном глубокого сожаления Пузырев. — Не то бы он действительно во многом мне помог.
— Вам надо взять сиделку, — уговаривали они его еще.
— Зачем? — как-то безнадежно и беспомощно отзывался Илья Максимович.
— Как зачем? Чтобы отдохнуть. Ведь на вас лица нет.
— Я отдохну потом, после печальной развязки. Когда все будет кончено, я уеду за границу… А пока он просит не отходить от него.
Таким образом, Пузырев исподволь подготавливал их ко всему.
Прошло еще несколько дней, крайне томительных для всех.
Однажды Пузырев заснул в кресле, до того он был переутомлен, как вдруг ему приснился страшный сон: все вокруг сохраняло ту же обстановку, и больной по-прежнему лежал на своем смертном ложе, тяжело дыша и молча страдая. Та же лампа слабо освещала комнату, и по временам Пузырев будто бы продолжал поглядывать на Страстина. Но вот Григорий Павлович на локтях приподнялся, сел, спустил ноги с постели, встал и молча, не произнося ни звука, вышел из комнаты…
Пузыреву казалось, что он видел удалявшегося Страстина, до такой степени ясен был сон, и в страшном испуге за безумный поступок больного он громко вскрикнул…