Удивительно вкусный белый хлеб, свежий и с хрустящей корочкой, да с хорошим сливочным маслом, прекрасно гармонировал с превосходным кофе с густейшими сливками — кофе таким, какое получить можно только в Вене.
А за зеркальным окном лица менялись за лицами, и снова приходилось удивляться, до чего здесь рано начинается жизнь, если в начале десятого по тротуарам шли хорошо одетые женщины, по-видимому никуда особенно не спешившие, а вышедшие в этот ранний час уже на прогулку или за некоторыми покупками, пока в их доме идет утренняя уборка.
Пузырев то просматривал журнал, то поглядывал в окно, но когда он взялся за газету, она показалась ему и бессодержательной и скучной — до такой степени ему не хотелось ничего серьезного.
Нужно было, однако, набить чем-нибудь день, и он придумывал как?
Осматривать музеи, галереи — его не особенно занимало. Хотелось приключений более пикантных, случайных знакомств и интересных встреч. В праздных и бесплодных исканиях провел он время до полудня и даже почти до часу, когда наступила пора вновь подкрепить свои силы, и он направился в один из лучших ресторанов.
Там протянул сколько мог, но все-таки ничего не придумал и решил вернуться к себе в номер, слегка по-отдохнуть.
Кстати, справился он, не было ли ему депеши!
Отрицательный ответ не смутил его, телеграмма в ответ от Хмурова могла прийти вечером.
В номере, конечно, было еще скучнее, нежели на улице или в кофейнях. Спать он не мог, так как отдохнул прекрасно за ночь. Читать было нечего, да и не хотелось. Пробыв тут часа два, он снова вышел и слонялся бесцельно по центральным улицам и закоулкам Вены, не зная, куда девать все это пустое время? Когда он уж очень утомлялся — то заходил в кофейню и старался выбрать место у окна, а затем, отдохнув, снова уходил.
Наконец ему попалась на глаза афиша, представлявшая великаншу шести с половиною футов росту и четырех с лишним в объеме. Адрес — Мария-Хильф, то есть довольно-таки далеко. Он обрадовался, взял фиакр и поехал: явилось хоть какое-нибудь развлечение, а великаны и великанши в особенности его всегда чрезвычайно интересовали.
То же зрелище, которое его теперь ожидало, превышало всякие надежды.
Мисс Флок хотя и была уроженка какой-то баварской деревушки близ Мюнхена, но щеголяла английским наименованием мисс, неведомо почему ей понравившимся и уж совсем к ней ни в едином отношении не подходящим. Этой особе было уже за тридцать лет, и что в особенности в ней занимало зрителей — это пропорциональность по росту ее сложения, хотя богатство форм, в отдельности взятых, могло бы строптивого человека повергнуть в самое ужасное настроение.
Пузырев выслушал добросовестно объяснение ее вожака, если можно так называть господина импресарио, эксплуатирующего сию бабу-колосса, причем узнал и сколько она ест, и сколько пьет, купил даже ее фотографический портрет, а дальше все-таки не знал, куда ему деваться?
Обедать было рано, других зрелищ до семи часов — начала спектаклей — тоже не предвиделось, и он снова слонялся по тротуарам, не зная, куда идти и где найти себе то вознаграждение за долгие лишения, о которых мечтал еще накануне. И все-таки он еще не хотел сознавать, что ему скучно и что нет ничего глупее в мире человека, с утра до ночи слоняющегося по улицам в поисках одних только развлечений.
Между тем в Варшаве и не думали отвечать на его телеграмму.
Взглянув на визитную карточку Мирковой, принесенную фактором Леберлех, Хмуров, разумеется, тотчас же помчался в "Европейскую гостиницу". Приезд Зинаиды Николаевны его более пугал, нежели радовал, но, давно приучив себя к разыгрыванию комедии, он сумел настроиться восторженно к моменту первой встречи с нею.
Он бросился к ней, готовый ее обнять, но она удержала его движением руки. Тогда он понял это за опасения, как бы кто из слуг сюда не вошел, и ограничился тем, что уловил протянутую руку и стал покрывать ее поцелуями. Но и руку она отняла, хотя и без гнева.
Наконец он сел, и тогда, видимо побеждая и свое волнение, Зинаида Николаевна спросила его: