Он дал сперва полный ход своему гневу — словно из машины пары выпустил, и тогда уже решил, что с этим вопросом все кончено и что планы насчет Мирковой сорвались.
Так сказать, примирившись с неотвратимостью этого печального события, — примирившись потому только, разумеется, что другого исхода не оставалось, — Иван Александрович стал было всматриваться в свое положение с другой стороны. Он спрашивал себя, пошатнется ли престиж его личности во мнении того общества города Варшавы, в которое он успел втереться? И, склонясь на утвердительный ответ, он мысленно уже ликвидировал свои дела, когда ему послышался сперва стук в двери номера со стороны коридора, а потом откашливанье.
— Кто там? — отозвался он. Оказался слуга с письмом на подносе.
— Швейцар получил и расписался еще с час тому назад, — доложил лакей, — но вы изволили быть заняты внизу, у приезжей из Москвы дамы.
— Хорошо, давай сюда и чтобы никто не смел меня тревожить. Понял? Никто решительно, даже и панна Бронислава Сомжицкая. Всем отвечать, что меня нет, что я выехал и до вечера не буду.
— Слушаю-с.
Он взял довольно объемистый пакет, кивком головы отпустил слугу и надорвал конверт.
Тогда только вспомнил он полученную дня за три перед тем депешу, которой особенного значения потому именно и не придавал, что после нее все замолкло.
Так вот она развязка!
В тот момент, когда почва под его ногами подрывалась и, казалось, уже ускальзывала, к нему как раз вовремя подоспел этот страховой полис на шестьдесят тысяч!
Правда, из них только одна половина должна была принадлежать ему. Но ведь и ее достаточно для того, чтобы затеять новое дело и в новом месте, положим, хоть за границею, пустить пыль в глаза да в курс войти. А в этом именно и заключался главным образом талант Хмурова. Пузырев эту черту давно в нем подметил и недаром решил ею воспользоваться. Трудно было бы найти другого человека более способного, даже сравнительно и с небольшими деньгами, сразу завоевать себе положение по приезде в любой город и так быстро завязать знакомства и даже приятельские отношения, как удавалось это Ивану Александровичу. Если Илья Максимович Пузырев был неисчерпаем на замыслы самых смелых и обширных планов действий, то Хмуров ему был нужен для знакомств в кругу имущих людей. Вот почему он так и уцепился за него, настаивая во что бы то ни стало сделать из него себе и в этом деле компаньона.
Но Хмуров ничего подобного не сознавал или по привычке, но ни во что не вдумывался.
В руках у него теперь были требуемые документы на получение из страхового общества "Урбэн" суммы страхования, — стало быть, спасение явилось как раз вовремя, и оставалось только сколь можно ловчее и приличнее уехать из Варшавы.
Излишним было бы допустить в нем еще какие-либо заботы относительно двух оскорбленных, униженных и обманутых им женщин. Думал он и заботился, конечно, только о самом себе, совершенно равнодушно отворачиваясь от их горя.
Его уж и Бронча Сомжицка в данный момент нисколько не интересовала, так как все для этого человека было создано только на его потеху, развлечение или радость.
Но, с другой стороны, он сознавал, что положение его опасно, а потому следует действовать с удвоенной осторожностью.
Первое, что надлежало сделать, — это распустить слух по гостинице о встретившейся внезапной необходимости к отъезду. Он позвонил и приказал явившемуся слуге:
— Послать мне Леберлеха.
Фактор не заставил себя ждать. Едва успел он войти в гостиную и по привычке остановиться с поклоном у двери, как Иван Александрович на него накинулся.
— Знаешь ли ты, Леберлех, что со мною хотят сделать?
— Не знам, ясний пан; як могу то знать? Пшепрашем.
— Я попал в ужасную историю!
— Ясний пан попался в ишторию? Ото вей мир, ясний вельможний пане, цо ми будем в тэй час робить?
— Вот про это-то я хотел тебя спросить. Скажи, мне прежде всего, Леберлех, что ты считаешь в жизни самою ужасною бедою?
— Цо Леберлех цитает самого ужасного бедою? — повторил он нараспев. — Вы желаете знать?
— Ну да, если спрашиваю.
— Так самого ужасного бедою для Леберлеха, если есть гешефт, а нету пороху, стобы его зробич.
— А для меня самое ужасное — слезы, сцены и скандалы влюбленной женщины, которая вдобавок давно надоела.
Леберлех этого не понимал, но делал вид, будто понимает, и учащенно захлопал глазами, точно подмигивая кому-то.
— Ты знаешь, как я увлечен панною Брониславою Сомжицкою? — спросил его вдруг Хмуров.
— О, знам, пан; знам, ясновельможний мой пане!
— Она прекрасная артистка и сама по себе мила, чудный характер…