— Вот тебе за труды еще десять рублей, а эти два рубля на телеграмму. Едва уедут обе барыни, слышишь ли — обе, ты пришлешь мне в Брест подробную депешу, куда именно, с которым поездом, которая из них отбыла. Понял?
— Понял, ясний пане, благодарю вам…
И он припал к его плечику.
— Слушай дальше. Когда поезд отойдет, ты у нас в "Европейской гостинице" всем расскажешь, что сам меня проводил в Москву, а потом спросишь у горничной той госпожи, которая у нас внизу остановилась, у горничной госпожи Мирковой, адрес и фамилию той барыни, с которой они вместе прибыли из Москвы, да ей тоже пойдешь доложишь, что Иван Александрович Хмуров приказал очень кланяться и выбыл в Москву. Понял?
— Вше решительно понял, мой ясний пане.
— Ну и прекрасно. Что же касается пани Брониславы Сомжицкой, то ей ты можешь и даже должен сказать всю правду, то есть что я не в Москве, а в Бресте, ни сам ей оттуда писать не буду, ни от нее писем не жду из простой осторожности, как бы мои сумасшедшие барыни не проведали истинное место моего пребывания, но что я без нее жить не могу и вернусь скоро-скоро к ее очаровательным ножонкам.
Он хотел еще что-то прибавить, но вдруг остановился, невольно заинтригованный странными знаками, которые какой-то еврей издали посылал в их сторону и которые, несомненно, должны были относиться к Леберлеху. Убедившись в этом окончательно, Хмуров сказал:
— Послушай, этот человек хочет тебе что-то сказать.
— Нехай его хоче, — равнодушно отозвался Леберлех.
— Ты его знаешь?
— Знам, ясний пане.
— Кто же он?
— Не очень важную персону.
— Но кто же именно, говори, — настаивал Хмуров, которого это несколько тревожило.
— То Штерк, фактор из "Саксонского отеля", — объяснился наконец Леберлех.
— Так пойди же узнай, что ему нужно?
Леберлех не особенно охотно отошел, считая "Саксонскую гостиницу" рангом ниже "Европейской", а стало быть, и тамошнего фактора куда ниже самого себя. Но едва Штерк успел ему что-то сказать или о чем-то его спросить, как он кинул ему слово "чекай", то есть жди, и почти бегом устремился к Хмурову.
— Пан ясний не зна, чего он от меня хоче?
— Нет, не знаю.
— Он просит ему сказать, куда ясний пан еде?
— На кой черт это ему нужно? — спросил Иван Александрович, несколько встревоженный.
— Его послала пани из его "Саксонского отелю". Я мыслям же, то есть сама пани, ктора…
— Ты прав, Леберлех, зови его сюда, я сам с ним поговорю.
— Штерке, коме-хер! — прокартавил Леберлех в сторону своего коллеги.
Штерк боязливо придвинулся.
— Тебе надо знать, куда это я еду? — спросил его Хмуров. — Так ступай, скажи тем, кто тебя послал на разведки, что я уехал в Москву, вот и билет мой. Видел?
Еврей рассыпался в извинениях, в благодарностях и удалился. Но уже раздавался второй звонок. Хмуров, все сопровождаемый своим фактором, вышел на платформу и пошел к вагону первого класса. Еще несколько минут, еще звонок — последний; он кивнул Леберлеху, который поймал его руку и поцеловал рукав его пальто, поезд должен был сейчас тронуться; вдруг бедный еврей как-то привскочил и спросил:
— А Сарре ничего не надо будет от ясного пана сказать?
— Скажи Сарре, что я очень люблю! — вздумалось вдруг Хмурову подшутить, и он скрылся в вагоне.
XXX
МИРКОВА
Хмуров благополучно катил в Москву с полною уверенностью получить там из конторы "Урбэн" значительную сумму застрахованного и мнимоумершего Пузырева, да только радостно посмеивался над теми наивными и доверчивыми людьми, которых он так ловко провел в Варшаве. Ни жалко кого-либо из них, ни стыдно перед кем-нибудь ему не было, и даже, напротив того, у него хватало духа потешаться над их глупым положением.
Что касается Мирковой, то он как-то мало о ней думал, примирившись с сознанием, что все его планы и надежды относительно ее богатств пора покинуть.
Легко приобретая, он легко и терял. Даже теперь, сидя в вагоне и едва отъехав от Варшавы, он думал прежде всего о своих личных удобствах и затем строил воздушные замки насчет будущего.
Едва показался обер-кондуктор, Хмуров обратился к нему тем тоном полуласковости, полуприказания, который он усвоил себе для беседы со всеми вообще прислуживающими и который им всем почему-то и нравился, и внушал к нему уважение.
— Послушайте, мой милый! Я не успел в Варшаву распорядиться насчет спального вагона. Пожалуйста, узнайте, есть ли место?
— Должно быть, есть-с, — почтительно ответил обер, приложив даже по-военному руку к фуражке, так как с пассажирами первого класса принято обращаться с высшею деликатностью, ибо, не ровен час, можно не то что на персону, а просто-таки на влиятельную особу наскочить. И, наклонившись еще немного, все с рукою у фуражки, кондуктор прибавил: — Впрочем-с, сию минуту доложу-с.