Не может быть!
Да, но почему же в таком случае он не отрицал этого страшного обвинения? Как мог он уйти, не разъяснив всего?
И у бедной женщины голова кружилась, она терялась, она чувствовала себя пораженной и как бы без выхода, замуравленной в застенке, едва в анализе своем доходила до этого места.
Так прошел весь день, так прошла ночь, бессонная, бесконечная, печальная и безнадежная.
Только под утро сон над нею смиловался и сомкнул ее воспаленные глаза.
Когда она пробудилась, то не могла сразу понять ни где она, ни что с нею, ни сколько времени здесь проспала?
Опомнившись, она позвала горничную.
— Который час, Даша? — спросила она, едва та вошла.
— Уж поздно, Зинаида Николаевна, уж десять минут двенадцатого.
— Я всю ночь не спала.
— Не привыкли на новом месте да дорогою намаялись…
Даша, как приближенная, конечно, все знала, но затрагивать предметы не решалась.
— Прикажете все готовить?
— Да, пора вставать, Даша.
Туалет с омовениями продолжался долго. Не ранее чем через час Миркова была совсем готова.
— Пожалуйте в ту комнату, — предложила горничная, — я там уж и занавесочки отдернула, сейчас чай подадут…
Зинаида Николаевна вошла в гостиную и почти вскрикнула. Яркий свет дня блеснул в ее глазах и заставил ее на мгновение зажмуриться, но через полминуты она уж подходила к одному из окон.
— Зима, — проговорила она. — Сколько снегу выпало…
— И на санках извозчики появились, — весело, как бы ободряюще отозвалась из спальни Даша.
Зинаида Николаевна занялась чаем. Вчерашние думы улеглись, но она теперь была занята одною мыслью и, когда покончила со своим первым завтраком, позвала:
— Даша!
— Что прикажете, Зинаида Николаевна?
— Меня никто не спрашивал?
— Никто-с, а вот только так я слышала, будто Иван Александрович Хмуров еще вчера вечером в Москву уехали.
— Уехал? — переспросила она, и молнией в уме ее сверкнула мысль: "Значит, виновен, бежал!"
Красивая голова ее поникла в грустной думе, но вдруг она энергично встала и сказала прибиравшей горничной:
— Дай мне ротонду и позвони, чтобы мне хорошие сани наняли, я хочу прокатиться.
Садясь в сани, она только сказала кучеру неопределенно:
— Поезжай прямо. — А когда они отъехали, прибавила: — Поезжай в русскую православную церковь, все равно в какую.
В храме Господнем, у подножия священного алтаря, перед ликом Богоматери, она преклонила колена.
Долго и горячо молилась. Взывала о спасении от соблазна, о защите, об укреплении скорбного духа своего и молила даже о прощении, об исправлении того, кто ей и другим причинил столько горя.
Постепенно волнение улеглось, тихо и безропотно катились слезы по ее щекам: она с верою и надеждою на исцеление приложилась к святыням и вышла.
А на улице ярко сияло солнце и чистый, только что выпавший снег сверкал от его лучей, словно усыпанный мириадами алмазов.
XXXI
В МОСКВЕ
Всю дорогу раздумывал Хмуров о том, как-то и скоро ли его рассчитают в страховом обществе?
Он решил по возможности избегать каких-либо встреч со старыми знакомыми, вполне понимая, что кружок, в котором он вращался до своей поездки в Варшаву, должен был знать о происшедшем у него с Мирковой разрыве, а также и о причинах, его вызвавших. Но Ивана Александровича не мучила мысль о предстоящем стыде при встрече с кем-либо из них, так как оправдания себе он бы всегда нашел.
Нет.
Его пугала необходимость сидеть почти взаперти в каком-либо номере гостиницы или меблированных комнатах и выжидать там, пока в обществе дело его пройдет через все неизбежные формальности.
Он ненавидел скуку, был всегда врагом одиночества, зная, как и чем заполнить свободное время.
Но на этот раз надо было суметь пожертвовать несколькими днями скуки для будущих радостей, и оставалось только примириться с неизбежностью.
По приезде в Москву он не отправился в прежние номера, а выбрал себе временным местом проживания еще более скромные комнаты, где-то в переулке, и тотчас же отдал свой вид в прописку.
Однако в этот день он никуда не вышел, а, послав накупить себе всяких газет в качестве умственной пищи и развлечения да всякой еды в качестве пищи более насущной, он так и скоротал вечер у себя в номере.
От скуки пробовал он заговорить с прислуживавшим человеком, но тот либо достаточно намаялся за день, либо вообще был не из болтливых и ничего интересного передать не сумел. Сколько ни расспрашивал его Хмуров, кто рядом стоит, есть ли хорошенькие постоялицы да, главное, одинокие, — толку, от него он не добился, ибо тот твердил одно: