Быстро набросал расписку о продаже Иван Александрович, но гораздо того дольше прочитывал ее скупщик. Потом он положил ее в сторону и снова стал разглядывать камень за камнем, приближая ожерелье чуть не к самым очкам своим. Наконец он проговорил, как бы про себя:
— Тут я немного наживу.
Но все ж таки он потащил покупку к одному из несгораемых шкафов, спрятал там, потом направился к другому и долго в нем рылся. Хмурову ясно был слышен шелест кредиток, и в конце концов он дождался своих денег.
Провожая его, скупщик все-таки любезно предложил:
— Коли случай будет, заезжайте. И продать, и купить, и поменять — все можем.
— Непременно, до свиданья.
Хмуров был доволен своей операцией, но все-таки решился и с деньгами сколь возможно скромнее проводить время.
В утешение себе он говорил: "Остается мне только предположить, что я в пути, на море, допустим, и мне действительно некуда деваться. Что бы я делал? Читал, знакомился бы с другими пассажирами. Прекрасно. В меблированных комнатах нет пассажиров, но зато есть постояльцы и должны быть даже постоялицы. Скучающие постоялицы! Что может быть лучше. Мы доставим, друг другу взаимно, хоть какое-либо развлечение, а пока что не мешает все-таки в книжный магазин заехать и приобрести на всякий случай что-нибудь легонькое, пикантное, французское. Французы в этом отношении свою литературу до удивительных откровенностей довели".
Так рассуждал Иван Александрович, вообще не умевший смотреть на жизнь иначе как с развлекательной стороны.
Но в немудреных и небогатых номерах, где он остановился, ничего и в этот вечер интересного или занимательного не представилось, и Хмуров должен был ограничиться чтением. По временам он отрывался от книги и мысленно заглядывал вперед, жаждая веселья и жизненных утех. Будущее продолжало вырисовываться в воображении его все в более ярких и радужных красках. Настоящее томило своим принудительным выжиданием, своим обязательным высиживанием, словно под арестом. Одни только сутки прошли с приезда в Москву, а скука уже мучила этого раба праздной жизни и вечно праздной мысли.
На другой день он едва дождался назначенного времени, чтобы выслушать ответ присяжного поверенного Свербеева. Тем не менее входил он к нему в условленный заранее час с сияющей улыбкой на устах, вполне уверенный в успехе.
— Что скажете хорошенького, Петр Косьмич? — спросил он, свободно усаживаясь в предложенное кресло.
Но господин Свербеев не улыбался в ответ, а несколько опечаленным голосом сказал:
— Наши вчерашние предположения с вами не оправдались.
Хмуров, не в силах удержать охватившего его сразу сильного волнения, побледнел.
— То есть как это?
Господин Свербеев вздохнул и тоном прискорбия отвечал:
— Мы с вами просто-напросто ошиблись в расчетах, и произошло это от незнания уставов обществ, страхующих жизнь.
— Вы меня пугаете. Говорите, пожалуйста, точно и ясно, в чем именно дело? Может быть, какого-нибудь документа не хватает.
— Нет, документы, слава Богу, все налицо. Вы представили свидетельство о погребении, от священника, свидетельство о причинах или болезни, повлекшей за собой смерть, наконец — страховой полис с передаточной бланковой надписью, и речь зашла было только еще об одной бумажке: о метрическом свидетельстве рождения покойного Пузырева.
— Это им зачем? — спросил перепуганный Хмуров, сразу соображая, каких трудностей будет стоить получение этого документа, коль скоро Илья Максимович, уже сам в качестве покойника, не может принять участия в отыскании его.
— Как зачем? — сказал господин Свербеев. — Метрическое свидетельство должно подтвердить возраст умершего, ибо страховые общества, принимая страхование, верят на слово клиенту до той поры, пока не потребуется, как в данном случае, доказательства. Но успокойтесь: покойный, по-видимому, был предусмотрительный человек, и оказалось, что метрику свою он сам представил еще при заключении страхования. Беда не в этом, а вот в чем: по правилам общества, страховая сумма выдается предъявившему на нее свои права только через два месяца по получении заявления…
Хмуров обомлел.
Холодный пот увлажнил как-то разом все его тело, и дрожь пробежала по всем мускулам. Он понял все, что может произойти в эти два месяца: проверка, выслеживание шаг за шагом за умершим, — и ужас охватил его до того, что он совсем растерялся.
— Я вижу, — продолжал адвокат, — что это в значительной степени расстраивает все ваши планы и расчеты. Вполне вас понимаю и, безусловно, вам сочувствую. Но не найдем ли мы из этого выхода?