Народу на платформе было масса. Шум, говор проникали даже через двойные рамы закрытых окон. Впрочем, выходные двери отворили, и в них дуло холодом по ногам. Ворвавшиеся носильщики предлагали свои услуги. Хмуров остановил одного из них.
— Возьми барынины вещи, — сказал он, — и пойди найди карету от гостиницы "Маренжа". Когда усадишь их, так вернись сюда обратно, за моими вещами. Понял? Я буду ждать.
— Понял-с.
Марфа Николаевна еще раз, на ходу уже, проговорила:
— Приезжай скорее.
Он кивнул и остался ждать. Когда за ним явился артельщик, публика значительно поредела на вокзале и Хмуров вышел.
Благополучно прошел и платформу, и зал. Он уже садился в коляску извозчика, вдруг какая-то личность отодвинула носильщика и поклонилась ему.
Он узнал того фактора Штерка, который при отъезде его из Варшавы был тут, на вокзале, и о чем-то расспрашивал Леберлеха.
XXXIV
ПОДВЕДЕНЫ ИТОГИ
Хмуров хоть и узнал тотчас же фактора Штерка, но не особенно смутился встречей с ним. Он сразу сообразил, что в сутки времени тот не поспешит и не побежит докладывать Леберлеху о его приезде, тем более что вряд ли он даже знает, до какой степени нетерпеливо должен ждать его коллега из "Европейской гостиницы" возвращения в Варшаву его, Ивана Александровича.
Кивнув на поклон, он помчался в гостиницу "Маренжа" и всю долгую дорогу до Зеленого плаца опасался только новых встреч с людьми более с ним знакомыми. Однако все обошлось благополучно, и через полчаса он уже занимал номер по соседству с Марфой Николаевной.
Опасаясь, в сущности, того, что не могло еще нанести ему окончательного удара, Хмуров не чаял и не гадал огромной опасности, надвигавшейся на него с совершенно другой стороны. Привыкнув удовлетворять все свои капризы, сколь бы ни были они взбалмошны, Иван Александрович, поддавшись какой-то дури, увлекся женщиной совершенно и для себя-то самого неожиданно; но самолюбие его было задето и требовало полного удовлетворения. Ему в данную минуту нужно было только одного: чтоб Марфа Николаевна окончательно влюбилась в него и завтра, при разлуке, готова была бы в отчаянии руки на себя наложить.
Он не думал о том, что же творилось с Пузыревым?
А Илья Максимович, ожидая в Вене ответа на свою телеграмму, посланную Хмурову в Варшаву, в конце концов потерял терпение.
Сперва он ждал спокойно хоть какого-либо извещения. На другое утро он несколько встревожился, но решился выжидать до вечера, объясняя себе отсутствие ответа возможной медленностью или неисправностью телеграфа. Не получив, однако, ничего и до ночи, он встревожился еще того более и послал в Варшаву срочную телеграмму с уплаченным ответом.
На этот раз ответ явился, но не от Хмурова, а следующего содержания:
"No телеграммы такой-то не мог быть доставлен, за выездом адресата в Москву без обозначения подробного адреса".
Сразу Пузырев объяснил себе это обстоятельство поспешностью, с которой его друг-приятель кинулся предъявлять обществу "Урбэн" свои требования. В суматохе он не подумал ответить ему, но, конечно, не преминет это сделать по приезде в Москву.
Он рассчитал, сколько нужно было времени еще ждать, и покорился неизбежному сроку, отгоняя от себя всякое подозрение, всякую мысль о захвате Хмуровым его доли.
Но всякие сроки прошли, и от Ивана Александровича никаких вестей не получалось.
Самому снова телеграфировать в Москву было бесполезно, даже немыслимо: во-первых, Пузырев не знал куда, не знал, где остановится Иван Александрович; во-вторых, ему надо было, в интересах самого дела, соблюдать некоторую осторожность.
В напряженном выжидании чрезвычайно важных для него сведений по делу, на успехе которых он основывал все свое дальнейшее благополучие, Пузырев раздражался до состояния почти болезненного. Мозг его воспалялся и отказывался служить ему с прежней сдержанностью и выдержкой. Он думал и допускал только два положения: либо Хмуров, пользуясь беспомощностью его, Пузырева, хочет его обмануть и один воспользоваться плодами хитро обдуманного преступления, либо его на первых же порах заподозрили в обмане, он чем-нибудь попортил дело, выдал тайну, и в Москве его арестовали.
Но чем более Илья Максимович останавливался на этом предположении, тем казалось оно ему нелепее и невозможнее. Слишком уж хорошо все было обставлено, чтобы попасться! Но, наконец, еще и вот что: не было никакого правдоподобия, чтобы сущность их дела раскрылась в столь короткое время с достаточной очевидностью для ареста человека, предъявляющего страховому обществу свои права по полису. Подобное дело требует слишком подробного и сложного дознания.