Полковник Москвин выслушал Евгения внимательно и посоветовал Труханову все материалы дела срочно привести в надлежащий порядок и передать их в ФСБ для ознакомления. Если там не проявят к ним интерес, то это, начавшее попахивать тухлинкой, дело можно будет передать в прокуратуру.
— У таких дел большой срок секретности, — посетовал Москвин, имея в виду дело физика Лапшина. — И вряд ли у тебя будет к нему доступ. А свою работу ты выполнил.
— Есть привести в порядок и передать, — козырнул Труханов, в очередной раз упёршись лбом в стену своих, ограниченных служебными рамками, возможностей.
67
В тишине кабинета, сейчас как никогда соответствовавшей душевной потребности, Труханов подшил в дело Темникова последнюю страницу.
За вечерним окном заканчивался на редкость студёный январь. До весны оставалось не многим меньше двух месяцев.
Труханов закрыл папку N и отложил её в сторону. Ему захотелось сделать на этой папке надпись: «Соло человеческой слабости — концерт для нервов с оркестром. Автор неизвестен».
Жаль, что этого не одобрит ни ФСБ ни Прокуратура. Вот такие они сосем не лирические органы!
Он без сожаления посмотрел на распухшую папку и отнёс её полковнику Москвину.
И будто гора свалилась у него с плеч. Но голова всё ещё была забита больной ватой. Евгений помассировал виски и сильно протёр ладонями лицо, словно пытаясь восстановиться в реальности.
В своем плохо расчищенном от снега дворе Труханов с трудом припарковал машину. Избаловавшая жильцов своей добросовестной работой, Инесса Павловна вышла на пенсию. А нового дворника ещё никто в глаза не видел.
— Только бы ничего непредвиденного сегодня не случилось! — подходя к подъезду, подумал Евгений и сглазил сам себя.
Неожиданно он попал под снежный обстрел. Один снежок угодил ему прямо в больное ухо. Колючий холод и боль пронзили до самых пяток. Кидавшие друг в друга снежки ребята были далеко от Евгения, но очень странно ухитрялись попадать и в него.
В сердцах Евгений схватил одного мальчишку за шиворот.
— А чего я — то? — завопил пацан, вырываясь.
Обстрел продолжался.
— Вот кровососы растут! — поспешил к подъезду Евгений.
Ему самому в детстве тоже посчастливилось не раз попадать снежками во взрослых. Но тогда все озорники сразу пускались наутёк. А этим сейчас, похоже, доставляет удовольствие доставать взрослых. Толи дети звереют, толи мы взрослые мельчаем? Продолжая рассуждать на заданную тему, Евгений уворачивался от обстрела.
Подходя к подъезду, Труханов машинально взглянул на крайние окна седьмого этажа. В голодные девяностые из них в прохожих не редко летели сырые яйца. Это резвились детишки одного крутого папаши. Говорят, что они потом переехали куда — то на Рублёвку. И слава богу!
Ночью Труханов долго не мог заснуть. Он включил свет, глянул на часы и громко выругался:- Её, мое, уже третий час ночи! Скоро вставать! — У него сильно болела голова.
— Что лучше: выпить «Пенталгин» или покурить? — пытался настроиться на сон Евгений, машинально прикуривая сигарету.
— Лучшее средство от головной боли — таблетка аспирина на рюмку коньяка, — когда — то убеждал Труханова по телевизору доктор Медведев.
Во дворе у чьей — то машины сработала чуткая сигнализация.
— Это определённо знак! Придётся поверить доктору Медведеву.
Коньяк стоял на виду, а вот аспирин пришлось поискать. И ещё Евгений решил обойтись без тостов.
68
В последние дни в душе Тимура будто что — то умерло. Он ходил на работу, звонил дочери, готовил себе дома нехитрую еду, словно находясь в каком — то бреду.
Но сегодня дома ему стало совсем плохо. Он не находил себе места, мечась по комнатам диким зверем. Наверно Тимур так ни разу и не присел с того момента, как закрыл за собой дверь и остался один в этом бесконечно чужом мире, хотя отчётливо понимал, что он давно был один.
— Вера умерла и её уже больше никогда не будет! — Тимур сполна осознал горький смысл этих слов. Случилась беда. И он это допустил и теперь ничего нельзя исправить!
К ночи он вспомнил, что за весь день не съел ни крошки. Он открыл холодильник и равнодушно посмотрел во внутрь. Там сиротливо белели три яйца. Он опять забыл сходить в магазин. Нет, он определённо не мог ни на чём сосредоточиться.
— Может выпить? Или напиться?
Дрожащей рукой Тимур не сумел удержать бутылку водки с отвинченной крышкой и уронил её на пол. Чуть крутанувшись, бутылка замерла. Помутневшим взглядом Тимур смотрел, как водка растекается по рассохшемуся, так и не заменённому им паркету.
Он переступил через пахучую лужу, сел на кухонный подоконник и долго смотрел куда — то во двор, уставившись в одну точку. Возможно, он продавил бы стекло, если бы у него вовремя сильно не заболел, упёршийся в холодное окно, лоб.
— Её убили. Убили Веру и мою веру в счастье!
В глазах у него потемнело и он заплакал. Крупные слёзы, срываясь с подбородка, капали в, начавшую было подсыхать, лужу на грязном полу.
— Как мне теперь жить без неё? — Тимур обхватил голову руками, силясь понять, что ему теперь следует делать!
На смену депрессии пришли злость и отчаяние! Страшные идеи роились в его голове, сменяя дна другую. Если бы это было в его силах, то он организовал бы Армагеддон!
Он не сомневался в том, что Веру убили. Это было ударом ниже пояса. И Тимур сломался.
— Во всём виноват этот мент — Труханов! Он просто раздавил Веру, как личность. Она и без того сильно переживала. Все они — менты сволочи! — Тимур заскрежетал зубами.
Его воспалённый мозг требовал отмщения, причём незамедлительно!
— Ты предпочитаешь? — спросил Тимура его мозг. — Активно предпочитаю! — проскрипел он зубами в ответ.
— О чём ты думаешь? Ведь это безумие! — Тимур побледнел, испугавшись собственных мыслей.
Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть чёрные мысли, и ощутил, что его пальцы стали могильно холодными. — Но прощать содеянное зло так же преступно, как и его творить!
Откуда взялась эта фраза в его голове, Тимур не знал. Но она словно гвоздем прочно вонзилась в его воспалённый мозг и не отпускала ни на минуту.
Тимур провёл беспокойную ночь. Телефон Труханова не отвечал. Может и к лучшему? Ведь Тимур не знал, что он скажет ему. Он просто бесконечно набирал ненавистный номер.
— Наверно проставляется гад! — негодовал он.
Тимур спустился по лестнице подъезда и вышел на улицу. Было совсем темно. Он понял, что сейчас у него совсем не осталось сил куда — либо идти и он уселся прямо на ступеньки.
— С каждой проблемой для начала надо переспать, — вспомнил он любимую поговорку Инны.
Но спать он не мог. Он думал и думал. И уже под утро знал, что Труханов не достоин жить! Эта мысль несколько развеселила его и он рассмеялся.
— Утром, — решил Тимур. — Я раздавлю его физически! Размажу по асфальту своей «Маздой», — вынес он свой приговор несносному оперу.
На утро небритый, голодный, с покрасневшими от слёз и бессонницы глазами, Тимур замерзал в своей машине с заглушенным двигателем и остывающей печкой, карауля ненавистного врага — мента Труханова. Ни спать, ни курить ему не хотелось.
Наконец он увидел Евгения, спешившего на работу. Перед глазами Тимура сверкнула молния. Минуты неуверенности и раздумий закончились. Пришло время действовать!
Холодное зимнее солнце временами выглядывало из — за белых облаков. Дома и деревья отбрасывали на снег длинные голубые тени. Стайка снегирей вспорхнула с невысокой рябины и, ничуть не пугаясь, прошмыгнула над головами многочисленных прохожих на другую сторону заснеженного сквера.
— Снегири в Москве, это чудо, — Труханов проводил взглядом красногрудую стайку, облепившую два деревца рябины и взглянул на часы. Было девять часов тридцать минут вновь наступившего дня.
Власть несбывшегося оказалась куда сильнее здравого смысла! Тимур повернул ключ зажигания, судорожно хватая ртом воздух, будто ему вдруг перекрыли кислород. Он решительно нажал на газ, словно хотел заставить свою машину совершить самоубийство. И ему это удалось!