По дороге в прокуратуру во мне все кипело от негодования на охранников, как я ни успокаивала себя тем, что сбежать клиент все равно не сможет по объективным причинам: с раздробленными пятками далеко не убежишь. А если придут соучастники? Черт его знает, может, он — член глубоко законспирированной террористической организации, которого уже идут выручать такие же отмороженные террористы?
Но чем ближе я подходила к прокуратуре, тем спокойнее я становилась, пока меня не охватило полнейшее безразличие. В конце концов, мне что — больше всех надо? Все, что от меня зависит, я сделаю. Но самолично охранять этого опасного преступника я не могу. Пусть завтра его отправляют в тюремную больницу. Если с ним случится что-нибудь здесь, я уж точно отвечать не буду. Хватит того, что мне сегодня еще предстоит отписываться по поводу бегства задержанного из РУВД, поскольку до городской все-таки докатились слухи. Получу еще одно взыскание, как пить дать, и любимый шеф меня не отмажет, хотя понимает, что последний человек, которого можно обвинять в случившемся, — это я.
Войдя в прокуратуру с твердым убеждением, что отныне вопросы охраны арестованного целиком и полностью находятся в компетенции РУВД, а меня мало волнуют, я тем не менее сняла трубку и позвонила Косте Мигулько.
— Костя, я сегодня предъявила обвинение киллеру, сейчас с почтой вам отправлю копию постановления об аресте, и давайте, не тяните, снаряжайте его в тюремную больницу, пока он не сбежал.
— Ты что, Маша, его два человека охраняют, у него пятки раздроблены, куда он сбежит?
— А ты сам видел, как они его охраняют? Да его можно вместе с койкой вынести, охрана даже головы не повернет.
— Маша, ну сама посуди, как он может сбежать, весь в бинтах, в гипсе? Не забивай себе голову ерундой.
— Знаешь, Костя, когда его в наручниках повели в туалет два опера, они тоже не думали, что он может сбежать.
— Ну ладно, ладно, я им сам займусь. Только не сегодня. Это же надо конвой заказывать…
— Короче я тебя предупредила.
Положив трубку, я со спокойной совестью на время выкинула из головы израненного киллера. В конце концов, мой сейф отягощали четыре дела о нападениях на мужчин в парадных, дело по взяткам, два превышения власти, насильственные действия сексуального характера, не говоря уже о приостановленных делах. Киллером пусть уголовный розыск занимается, а у меня и так голова пухнет не только от служебных, но и от личных проблем. Через несколько дней приезжает мой итальянский поклонник, а это значит, что надо решить вопрос, куда его поселить, чем кормить и куда водить развлекать. Я вообще плохо себе представляю, как мне придется крутиться, чтобы совмещать с работой культурную программу для Пьетро.
По зрелому размышлению я решила неделю ударно поработать, чтобы хоть чуть-чуть высвободить время к приезду Пьетро. Сделаю в ближайшие дни по делам все, что возможно, а там, может, выпрошу парочку отгулов у шефа. Надо будет перед прибытием итальянца подежурить в выходные по городу и сразу уйти в отгул, чтобы хоть в день приезда с ним побыть.
Весь следующий день был отдан приведению в порядок содержимого сейфа. К концу дня я сама себя зауважала. К заслушиванию по взяткам я была готова на сто двадцать процентов, и даже вытащила из сейфа и прекратила наконец два завалявшихся безнадежных дела прошлых лет.
В пять вечера я наконец встала из-за стола, потянулась и с удовольствием выглянула в окно. Погода упорно не портилась. Вот бы она продержалась еще немножко, до приезда Пьетро, мы бы хоть с ним проветрились в пригороды. Я бы вот с большим удовольствием съездила в Павловск…
За моей спиной с треском открылась дверь. Я обернулась — в проеме стоял прокурор.
— Зайдите ко мне, — сухо сказал он, развернулся и направился к себе.
Я заперла кабинет и покорно поплелась за ним следом. Тон его ничего хорошего не предвещал. Идя за ним, я гадала, что случилось — опять оправдание в суде? Выговор за побег не только мне, но и ему? Еще двадцать дел передано в район для дальнейшего расследования?..
У себя в кабинете шеф уселся за стол и долго отдувался. Я с покорным видом стояла перед ним и соображала, что если какое-то ЧП все же произошло, уже неудобно будет проситься в отгулы. Надо же, как некстати! Шеф еще немного помолчал, а потом сразу огорошил меня:
— Ваш киллер опять сбежал.
— Не поняла, — промямлила я, собираясь с мыслями, хотя в принципе все уже поняла.
Во мне стала подниматься волна злорадства. Вот теперь начальник РУВД попляшет, теперь на меня стрелки перевести не удастся. Я им послала санкцию на арест вместе с заданием отправить обвиняемого в тюрьму, с меня взятки гладки.
— А подробности? — спросила я, переварив информацию.
— А у него стиль один: выпрыгнул в окно.
— Владимир Иванович, как это могло случиться? Я там вчера была, там два милиционера его охраняли. Да у него ноги в гипсе, пятки раздроблены, он. даже стоять не может, не то что бегать.
— Зато прыгает хорошо, — пробурчал шеф. — Мне начальник РУВД звонил, сказал, что, по предварительным данным, охранники и глазом моргнуть не успели, он рванулся к окну, прыгнул — и исчез.
Я присела на стул.
— Так. Но он же на койке лежал в трусах одних. Ноги в гипсе, руки забинтованы. Куда же он делся в таком виде?
— Говорят, как сквозь землю провалился. Пока эти уроды очухались, побежали за ним — прыгать не стали, — глядь, а его уже нету. Да они еще полчаса соображали, сообщать ли в РУВД, что парень сбежал.
— А они что, надеялись, что он вернется?
— Не знаю, на что они надеялись. Я, собственно, от вас чего хочу: дайте мне все материалы, которые у вас есть на киллера. Надо срочно объявлять разные мероприятия, поэтому дайте все, что у вас есть — фотографию, отпечатки пальцев, группу крови, в общем, все. Быстренько, быстренько.
Тут у меня заломило под ложечкой. Я продолжала сидеть, жалобно глядя на шефа.
— Ну, в чем дело? — пока еще ни о чем не подозревая, добродушно спросил он.
— Владимир Иванович, — жалостливо проблеяла я, — дело в том, что у меня на него ничего нет.
— Что-о? — Добродушие прокурора как рукой сняло.
— Владимир Иванович, так получилось. Дактилоскопировать его было нельзя, он руки разбил, все равно отпечатки не получились бы.
— А фотография? — Голос шефа стал угрожающим.
— Владимир Иванович, я виновата. Я все понимаю…
— Фотография где?!
— Ну я как-то не подумала, что его надо сфотографировать.
— Не по-ду-ма-ла?
— Ну и на старуху бывает проруха. Владимир Иванович, я все понимаю. Можете меня наказать. Ну не сделали фотографий.
Шеф тяжело замолчал, сверля меня глазами. Я расстроилась так, что по правой моей щеке поползла предательская слезинка.
— Владимир Иванович…
Шеф молчал и постукивал пальцами по столу. Давно у меня не было так погано на душе.
Зазвонил телефон. Шеф снял трубку, выслушал говорившего, что-то пробурчал в телефон и разъединился. Посмотрел на меня, вздохнул и проговорил:
— Ну что с вами сделаешь… Ищите его тогда сами, Мария Сергеевна. И чем быстрее найдете, тем лучше.
— А…
— А как — это уж вы сами придумайте. Раз вы не позаботились получить его фотографию и дактилокарту, придумайте, как будете его искать без всего этого. Жду сообщений.
Я встала и под сверлящим взглядом шефа поплелась к двери. Вот тебе, матушка, и неделя итальянской любви.
Через двадцать минут я уже совещалась с Костей Мигулько, Кужеровым и Лешкой.
— Нет, я не понимаю, — переживал Мигулько, — как он мог сбежать с раздробленными пятками? У него же ноги в гипсе!
— А чего ты не понимаешь? — возражал Куже-ров. — Ты слышал, что петухи с отрезанными головами бегают? Вот если бы он сбежал при полном отсутствии ног, вот тогда бы я удивился.