После всеобщих проклятий в адрес побегушника и еще более суровых пожеланий охранникам и всем их родственникам до десятого колена, мы перешли к выработке конструктивных решений.
Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что имея из одежды трусы и гипс, киллеру затруднительно было бы доковылять до дороги и поймать машину. На всякий случай, конечно, эту возможность решили проверить, но только для очистки совести. Нет, либо его ждал сообщник, либо его укрытие располагается достаточно близко от больницы, куда он может добраться, не особо привлекая к себе внимание. Конечно, все помещения больницы сейчас прочешут, но, скорее всего, его на территории больницы уже нет. Наше совещание прервал звонок по мобильнику Мигулько. Выслушав информацию, Мигулько поделился ею с нами. В результате обхода территории больницы был найден гопник, спавший под кустом возле больничного морга. На нем не было ничего, кроме трусов, хотя, проснувшись под дулами автоматов, он заверял почтеннейшую публику, что заснул в брюках и фуфайке. Больше ничего по существу заданных ему вопросов он пояснить не смог, но был задержан до выяснения обстоятельств, на всякий случай.
Ну что ж, в брюках и фуфайке, хоть и не в костюме из бутика, киллер существенно повысил свои шансы поймать машину и вообще выбраться незамеченным из окрестностей больницы. Еще Костик сказал, что весь убойный отдел в данный момент трудится над составлением композиционного портрета беглеца, за неимением фотографии (я покраснела и отвернулась).
Совещание продолжалось около трех часов, но ни чему более конструктивному, чем повсеместное патрулирование с фотороботом в руках, наша мозговая атака не привела.
Можно, конечно, было еще показать композиционный портрет по телевизору, объявить приметы сбежавшего и обратиться за помощью к населению, но уж больно не хотелось позориться.
Мне безумно захотелось напиться, причем в одиночестве. По дороге домой я купила бутылку “Мартини-бьянко” и выпила ее одна, заснув прямо на кухне в одежде. Стало легче только на время сна, зато голова назавтра раскалывалась так, как будто я всю ночь билась головой о батарею.
Два следующих дня убойный отдел в полном составе занимался поисками “Петрова”. На всякий случай запросили Центральное адресное бюро и проверили сплошняком сто шестьдесят Петровых И. Ю. Мимоходом нашли двух самовольно покинувших колонию-поселение, одного Петрова, находящегося в федеральном розыске, одного умершего, — пришли к нему домой, а он лежит с алкогольной интоксикацией лицом в салате, как потом выяснилось.
Я допросила чуть ли не весь персонал травматологического отделения — с нулевым эффектом, и двоих героев дня — охранников, из-под носа которых ушел наш клиент. Эти два тупых любителя эротических картинок, по-моему, даже не поняли, какие неприятности себе огребли.
Киллер не находился. Было понятно, что он где-то лег на дно, затаился, пока не спадет паника, но РУВД упорно продолжало патрулировать.
В субботу я лихорадочно занималась домашней работой, развлекала ребенка, чуть ли не переклеила обои, лишь бы не зацикливаться на своих чрезвычайно глупых промахах. В воскресенье я не выдержала психологического напряжения, твердо решив, что в понедельник подам рапорт об увольнении, поскольку вопиющему непрофессионализму не место в следствии. Депрессия зашла настолько далеко, что ребенок по собственной инициативе, втайне от меня, позвонил дяде Леше Горчакову и сказал ему что-то в том смысле, что мама вот-вот уйдет из прокуратуры, и дяде Леше Горчакову придется самому расследовать все дела, если он не примет экстренных мер.
Дядя Леша Горчаков намек понял, снарядил жену, и они приехали спасать меня от необдуманных поступков. В результате мне стало еще хуже, поскольку спасение вылилось в производственное совещание. Мы снова обсудили все допущенные мной промахи в работе по этому пресловутому делу, и, несмотря на благородные заверения горчаковской жены в том, что ее муж виноват в сложившейся ситуации ровно настолько, насколько и я, раз уж он тоже имел некоторое отношение к этому делу, я продолжала посыпать пеплом именно свою голову.
Лена Горчакова тем не менее, вымыв руки в ванной, осмотрела пополнившиеся ряды косметических баночек-скляночек и стала выспрашивать меня, откуда все это богатство. Оказывается, это действительно очень хорошая косметика, но привозная, здесь ее не купишь. “Вот, что называется, век живи — век учись, — с завистью подумала я. — А тут закопаешься в свои уголовные дела и опомнишься только, когда вся кожа с лица слезет”.
Лена возбужденно потрясла баночкой с голубым гелем перед лицом провинившегося мужа.
— А вот это классное средство от отеков. На ночь помажешь — и никаких мешков под глазами. Понял, чудовище? — спросила она мужа, с намеком на то, что любящий мужчина уже бы ноги сносил до колен в поисках такого средства для жены.
А Лешка, разбалованный чрезмерным женским вниманием, естественно, решил, что средство необходимо ему.
— Как это — мешков под глазами не будет? А куда же пиво заливать? — неуклюже пошутил он.
— Молчал бы уж, — накинулась на него Лена.
Вообще, я заметила, что роман Горчакова с Зоей внес кое-что положительное в его семейные отношения, а именно: Лена перестала смотреть на него с придыханиями и приседаниями и все чаще стала говорить ему то, что она о нем думает на самом деле. Безусловно, ему это полезно. Кстати, и ей тоже.
— Он тебе рассказывал про то, как, пьяный и вонючий, влез в мою теплую постельку? — спросила меня Лена.
Я кивнула.
— А как его утром тошнило, не говорил?
— Не-ет, но по нему было видно, что ночь прошла недаром.
— Был большой соблазн оставить его спать на коврике у двери, ему в тот момент было все равно.
— Ну и оставила бы, — встрял Лешка с обиженным видом.
— Ага, оставила! А отмывать все равно мне…
— Меня что, отмывать нужно было? — возмутился Горчаков.
— Да не тебя, а коврик, — отмахнулась его жена.
Она еще с большим восторгом отозвалась о мужской линии косметики этой фирмы. Я сказала, что могу походатайствовать перед Региной, она привезет и средства для мужчин, на что Лена, подумав, заявила, что это бессмысленно, поскольку Горчаков вряд ли будет разглаживать гелями свои морщины, приперевшись домой в четыре утра и с трудом попав в дверной проем.
Утром в понедельник я с трудом добрела до прокуратуры и уселась на свое место в кабинете. Вызванных на сегодня у меня не было, стол был девственно пуст, а рука так и просилась настрочить рапорт об увольнении. Однако здравый смысл подсказывал мне, что увольняться надо так, чтобы коллеги не поминали тебя бранным словом всякий раз, перелистывая оставшиеся после тебя дела. И я решила уволиться красиво.
Для того чтобы было не стыдно перед коллегами, когда я перейду на другую работу, осталось назначить криминалистическую экспертизу по следам рук, изъятым из парадных, где происходили нападения на мужчин. На мгновение во мне шевельнулась жалость — хотелось довести это расследование до логического конца, обидно было бросать его на полдороге. Я достала бланк постановления о назначении экспертизы, напечатала фабулу и вопросы, поставив перед экспертом, в числе других, задачу определить, не оставлены ли следы на стенах в парадных самими потерпевшими, после чего методично собрала имевшиеся в моем распоряжении дактилокарты.
Самой аккуратной была дактилокарта потерпевшего Селько. ее сделал отправленный мною в больницу криминалист, коллега Федорчука. Карты из морга имели мятый и грязный вид, но придираться не стоило, получать отпечатки рук трупа — занятие не из легких. Наконец я достала сложенную вчетверо дактилокарту потерпевшего Коростелева, которую мне принес Кужеров. Почему-то она выглядела грязнее и старее, чем отпечатки из морга. Брезгливо морщась, я развернула эту карту, чтобы подколоть к постановлению, и опешила: грязные и нечеткие следы рук на жеваной бумаге венчала надпись “Дактилокарта подозреваемого Сихарулидзе Г. Г.”.
Когда у меня перестали трястись руки, я позвонила Кужерову. К несчастью для него, он оказался на месте и безропотно выслушал мои крики. Сначала я просто ругалась. Потом плакала. Потом, отдышавшись, устало спросила: