— Я забронировал номер в гостинице “Октябрьская”, сейчас поедем, бросим там мои вещи, и я приглашаю тебя на обед.
Мы сели в такси, и я в который раз подумала о дьявольской разнице в материальном положении наших и зарубежных сотрудников правоохранительных органов. Я, хоть и занимаю, по представлениям Пьетро, высокую ступень в юридической иерархии — шутка ли, старший следователь прокуратуры, — но даже и помыслить не могу о том, чтобы непринужденно слетать к другу на Сицилию, забронировать там на неделю номер в гостинице да еще и питаться в ресторанах; да мне даже на “Макдоналдс” не хватит. А простой полицейский — вот поди ж ты…
В гостинице я умышленно не стала подниматься в номер вместе с Пьетро, отговорилась тем, что подожду его в кафе в холле. По-моему, он понял, что дело не в моем желании выпить чаю именно сейчас, а в нежелании оставаться с ним наедине в обстановке, которая располагает к близости. Улыбнувшись и проговорив привычное “нет проблем”, он скрылся в лифте, предоставив мне возможность задуматься над тем, почему, по каким таким дурацким причинам мне не выйти замуж за красивого, умного, тонкого итальянца, к тому же в каком-то смысле коллегу, который влюблен в меня и терпит уже достаточно долго. В самом деле, какого черта! Но как они с Сашкой похожи. Даже улыбка Пьетро кажется родной из-за этого сходства.
Мой чай давно остыл. К тому моменту, как Пьетро спустился вниз, я собралась с духом, чтобы расставить точки над “и” и сказать ему, что если бы не Сашка, я не раздумывала бы ни секунды в ответ на его предложение, сделанное полгода назад. Но сердцу не прикажешь… Конечно, это было не совсем так. Выйти замуж за Пьетро означало необходимость либо мне уехать в Италию, либо Пьетро переезжать сюда; и то, и другое практически было неосуществимо. Я, правда, заикнулась о возможном переезде ребенку, в период, когда Стеценко особенно долго не звонил, но Хрюндик отверг эту идею сразу и безоговорочно. “Во-первых, — сказал он, — там MTV не показывают, во-вторых, как же я уеду от папы и от бабушки?” Крыть было нечем, да я всерьез эту идею и не рассматривала.
Я уже открыла было рот, но Пьетро меня опередил:
— Мария, если ты чувствуешь себя христианской девственницей, ведомой на заклание, то напрасно. Я же не могу жениться на тебе против твоей воли. Хотя иногда жалею, что мы не в средневековье, перебросил бы я тебя через седло — и в уединенный замок, — засмеялся он, и я увидела, что ему вовсе не так весело, просто самообладание у него на высоте.
Он переоделся в открытую рубашку, и я разглядела торчащий из выреза кусок пластыря, закрывающий плечо.
— Пьетро, а что у тебя на плече за заплатка? — спросила я, осторожно коснувшись его руки, и он вздрогнул, как от электрического разряда.
— Прости. Это, как вы говорите, “бандитские пули”.
— Как это? — Я испугалась и расстроилась.
— Так. У нас была операция, я повел себя не совсем профессионально…
Глядя на его мужественное лицо, рельефные мускулы и осанку голливудского героя, поверить в то, что он повел себя не совсем профессионально, было невозможно. Конечно, я вцепилась в него мертвой хваткой, требуя подробностей. Но Пьетро, посмеиваясь, отказался сообщить мне подробности. Единственное, что мне удалось выяснить, — на плече у него след от ножа. А я отчетливо осознала наличие у себя еще одного идиотского качества. Раненый мужчина вполне способен свести меня с ума. Впрочем, это не мой персональный бзик, русские женщины исторически этим страдали, художественная литература просто пухнет от таких сюжетов, не говоря уже о народных песнях. “Весь израненный, он жалобно стонал…”
“А Пьетро-то хорош, — вдруг подумала я, — ведет себя, как записная кокетка. Именно так, чтобы подогреть мой интерес к нему”. Но обвинять его в этом у меня язык не повернется. Однако и ставить точки над “и” в данный момент, когда я только что узнала о его ранении — тоже.
А он добил меня тем, что положил свою загорелую руку на мою, задушевно посмотрел мне в глаза и сказал:
— Мне очень хочется увидеть своего счастливого соперника. Мне хочется понять, почему ты предпочла его мне. Познакомь нас.
“Ход конем”, — подумала я.
— Видишь ли, Пьетро, назвать его счастливым соперником я не могу. Он не делает мне предложения, и я не уверена, что хочу жить с ним вместе. Просто выяснилось, что мы уже родные люди, и если я не смогу жить с ним, то, наверное, не смогу уже ни с кем. Все не так однозначно.
Наверное, я употребила неверное слово, потому что Пьетро наморщил лоб и спросил:
— Что такое “однозначно”? Я не могу понять в контексте любви.
Я улыбнулась, вспомнив семантические коллизии с англичанами в “Вивенхоу хаус”. Вот уж действительно, иностранцу русского никогда не понять; не понять, как это: одна бутылка — много, две — нормально, а три — мало. В последний вечер перед отъездом из Англии мы как-то стихийно собрались в баре нашей интернациональной компанией, и один из скотланд-ярдовцев угостил меня коктейлем. Когда коктейль кончился, он спросил, хочу ли я выпить еще. Я, как истинно русская женщина, стараясь вести себя прилично, прошептала: “Не знаю”, надеясь, что меня поймут в контексте старого анекдота: если военный говорит “да”, то это “да”; если военный говорит “нет”, то это “нет”; если военный говорит “не знаю”, то это не военный. Если дипломат говорит “да”, то это “не знаю”; если дипломат говорит “не знаю”, то это “нет”; если дипломат говорит “нет”, то это не дипломат. Если девушка говорит “нет”, то это “не знаю”; если девушка говорит “не знаю”, то это “да”. Если девушка говорит “да”, то это… не девушка. Я, конечно, намекала отнюдь не на свою девственность, а на то, что прямо согласиться выпить я считаю неприличным и рассчитываю, что джентльмены должны меня уговорить.
Однако англичанам такие тонкие движения души остались недоступны. Йен наморщил лоб и честно признался: “Я не понимаю, что значит „не знаю". Вы можете сказать прямо, хотите вы выпить или нет?” Я перестала ломаться, рявкнула: “Да”, Йен тут же принес мне коктейль, и взаимопонимание между народами было восстановлено.
— “Неоднозначно” в контексте любви, Пьетро, надо понимать так, что я не могу ни вместе с этим человеком, ни без него.
— Бедная Мария, — покачал головой Пьетро, — тогда тебе надо лечиться.
— А ты хочешь сказать, что у вас в Италии так не бывает? — Я обозлилась.
— Бывает. Но тогда человек идет к психоаналитику и лечится. Психоаналитик объясняет, что надо либо быть вместе, либо вообще забыть про своего партнера.
— И вы так слушаетесь психоаналитика?
— Мужчины слушаются.
— А женщины?
— А женщины влюбляются в психоаналитика. И с той же проблемой — что они не могут ни с ним, ни без него, бегут к другому психоаналитику.
— Замкнутый круг.
— Да, именно так. Я хочу познакомиться с твоим загадочным мужчиной. Я ведь тоже немножко психоаналитик, как и любой итальянский полицейский, и кто знает, вдруг я вам помогу.
— Договорились, — решительно сказала я. — Могу познакомить вас прямо сейчас.
Я подошла к стойке бара и попросила разрешения позвонить. Вернувшись за столик, я сообщила Пьетро, что загадочный мужчина будет здесь через двадцать минут.
Все эти двадцать минут я волновалась, как мамаша, представляющая жениху дочку на выданье. Почему-то мне казалось, что от этой исторической встречи зависит очень многое. Может, и у нас с Сашкой что-то сдвинется, и я опять захочу жить с ним, и Пьетро не будет несчастен.
Наконец в холл гостиницы вошел Сашка, и Пьетро почему-то на него сразу среагировал. Он повернулся к Сашке и помахал ему рукой.
Когда Стеценко присел за наш столик, я сказала несколько вежливых и необязательных фраз в качестве интродукции к решающей беседе, а дальше предоставила мужчинам плыть по воле волн. Я даже как-то отключилась от их общения, краем уха слушая чудовищную смесь тарабарского инглиша Сашки, не менее тарабарских попыток итальянца Ди Кара говорить по-русски и каких-то англо-латинских терминов, которыми они взаимно пытались объясняться. И надо сказать, что у них это очень хорошо получалось. Я поздравила себя с тем, какая это была удачная идея — их познакомить, и хоть Пьетро меня опередил, высказав ее, все-таки в голову она первой пришла мне.