— Маша, не ломай себе голову, — отозвался Кужеров, подкидывая ногой желтые кленовые листья. — Откуда в ИЦ поступают сведения о смерти? Их туда передают люди. Если в колонии кто-то деньги хапнул за то, что глаза закрыл на побег, то этот же “кто-то” и в ИЦ сведения не передал. Вот и вся недолга.
— Ну да, похоже. А если Коростелев паспорт заныкал еще до посадки, то потом просто достал его из укромного места и пользовался. Вот же и на работу устроился, и прописался в Питере…
— Ну да, розыска-то на него не было. Он же умер, ха-ха.
— Ты, кстати, чудовище, в Питере в загс сходил, выяснил, какие документы Коростелева были сданы для получения свидетельства о смерти?
— Вот сразу и чудовище, — проворчал Кужеров. — Сходил и узнал. Жена сдала военный билет без фотографии. Легче тебе стало?
— Понятно. Паспорт без фотографии не сдашь, придерутся, а с фотографией нельзя, вдруг кто-то обратит внимание, что покойник непохож. А с военного билета фотка отлетела, и все.
В конторке сидел старенький дедушка, очень нам обрадовавшийся: ему явно не хватало развлечений.
— Здравствуйте, — вежливо сказала я. — Мы из Петербурга, следователи.
В подробности вдаваться я не стала, и удостоверения показывать мы тоже сочли излишним, видно было, что дедушка и так нам все скажет. Он и вправду обрадовался еще больше и кинулся поить нас чаем, что, кстати, было нелишним, поскольку до ужина в казино было еще далеко, а про ресторан гостиницы вспоминать не хотелось, во избежание желудочного расстройства.
— А у вас рабочий день не заканчивается? — осторожно спросила я, посмотрев на часы.
— Да Господь с вами, — добродушно махнул рукой старичок. — Я ж тут прямо и живу, — он показал куда-то за спину. — У меня комнатка тут, все необходимое есть.
Я подивилась: сторожка была совсем крохотной, видимо, только комнатка и была к ней пристроена.
— Извините, а туалет где? — не удержалась я.
— А туалет во-он там, по второй аллее направо.
— А вам не страшно тут? — задала я совсем бестактный вопрос. Прислушавшись, я уловила скрип раскачивающегося от ветра фонаря, шорох падающей листвы, гортанные крики птиц. С ума тут сойти можно от этих зловещих звуков в сторожке посреди кладбища.
— Да я всю жизнь тут, чего ж тут страшного. А покойники — они не вредные. От них пока еще зла никому не было.
— Все равно, как-то тут… — Я поежилась.
— Ладно, давайте чаек пить, вскипел уже. Чем могу помочь?
Отхлебывая горячий чай, я согрелась, и кладбищенская сторожка уже не казалась мне таким уж зловещим местом. Наоборот, даже симпатично, тепло, уютно, снаружи листья падают с таким приятным шорохом…
— Нам нужно знать, кого тут хоронили за последнюю наделю, — наконец решилась я.
— Чего уж проще, — обрадовался старичок. Я подумала, что он полезет в какие-нибудь амбарные книги, но он тут же продолжил:
— Холясину Анну Ивановну, царство ей небесное, долго болела, отмучилась наконец. Кстати, знаете ли вы, молодые люди, что православные не говорят “пусть земля ей будет пухом”? Это языческое выражение, а правильно — желать царствия небесного.
— Только эту женщину? — переспросила я, грея руки о теплую кружку. — Больше никого не хоронили? Мужчин иногородних не привозили?
— Спаси Господь! — замахал старичок руками. — Последний раз мужчину иногороднего привозили года полтора назад, в тюрьме преставился. Вдова привезла, молоденькая такая, хорошенькая. Говорит, покойничек отсюда родом был, похоронить хотела на родине.
— Неужели вы так хорошо помните? — поразилась я.
— Ну а что ж мне еще делать? Днем за территорией ухаживаю, листья сгребаю, поправляю памятники, если за могилкой уже ухаживать некому, а вечером что мне делать? Телевизора у меня нет, вот сижу, в уме перебираю, кто когда тут обосновался, годовщины вспоминаю. Я ведь тут многих знаю. Родственники мои тут лежат…
— А вы только на память помните, или у вас есть какой-то учет? — поинтересовалась я.
— Вообще-то с меня никто не требует учета, а сам для себя в книжку записываю. Хотите посмотреть?
Я кивнула, дед скрылся за ситцевой занавеской, отделявшей “офис” от жилого помещения, и через минуту вытащил к нам пыльный талмуд. Открыв его, он предоставил нам возможность убедиться, что за последние две недели здесь похоронили только Холясину А. И. Порывшись в талмуде, старичок нашел и Коростелева, похороненного здесь в позапрошлом году.
— А могилу показать можете? — спросила я, и дедушка закивал.
— А как же! А для чего ж я тут. Прямо сейчас хотите?
Мы с Кужеровым переглянулись. Честно говоря, прогулка по неосвещенному кладбищу на ночь глядя в мои планы не входила.
— Мы завтра придем, хорошо?
Поблагодарив смотрителя за чай, мы откланялись. Я не стала говорить деду, что завтра мы придем с медиком выкапывать гроб. Если приметы трупа и группа его крови, а то и пальцы — конечно, если сохранилась возможность получить его отпечатки, — совпадут с данными поселенца, находящегося в розыске со времени смерти в колонии Коростелева, то можно будет считать, что одна часть головоломки нами собрана. А значит, можно будет возбуждать уголовное дело по факту убийства этого поселенца, организации побега и использованию подложных документов и объявлять нашу ушлую девушку, Ольгу Коростелеву-Кротову, в розыск. Уже пора посмотреть ей в глаза.
Выйдя из сторожки, мы с Кужеровым направились к воротам кладбища, и я снова ощутила”, как тут неуютно. Ветер задувал прямо с каким-то полярным присвистом, меня не спасала даже куртка Сергея, которую я нагло приватизировала. Светлее почему-то не стало, а представив себе мрачную и пустынную окраину города за воротами кладбища, где не было никакого движения транспорта, я приуныла. Мы с Кужеровым как-то не подумали, каким образом мы будем выбираться к гостинице, а таксисты тут вряд ли дежурили ночь напролет…
Ощущая себя героиней триллера за пять минут до решающей схватки с ожившими мертвецами, повиснув на Кужерове, я дотащилась до кладбищенской ограды и с тоской выглянула за ворота. И мой отчаявшийся взгляд выхватил ярко-красную машину, спокойно дожидавшуюся у поворота: Франсуа-то Ксавье, в отличие от нас, озаботился тем, как мы будем отсюда выбираться. Кужеров обрадовался не меньше меня, вознеся хвалу всем алжирским богам. Мы забрались в кабриолет и понеслись по вечерним просторам.
Франсуа привез нас в средоточие местного бомонда — казино с обязывающим названием “Европа”.
Под монументальной вывеской была прикреплена солидная табличка, гласившая, что охрану предприятия осуществляет городской отдел милиции. Нас провели с заднего крыльца через кухню, посадили за неприметный столик в уголке ресторана и вполне прилично покормили. Участковый с нами есть не стал, но пока мы жевали, сидел рядом с нами и добросовестно рассказывал о выполнении нашего поручения.
— Ваш Коростелев, — говорил он, — действительно тут родился и проживал до призыва в армию. После армии сюда не возвращался. Его мать, вот тут я вам на бумажке данные выписал, умерла в девяностом году, как раз перед его демобилизацией. Про отца его сведений нет. Дом, где Коростелевы проживали, снесен. Я прошелся по территории, никого уже не осталось, кто бы Виктора помнил.
— Умершим он по вашему адресному бюро не числится? — спросила я, судорожно пережевывая котлету по-киевски, словно в жизни ничего вкуснее не едала. А Кужеров вообще ел уже третью котлету.
— Нет, — покачал головой Франсуа Ксавье. — Он числится выписанным в связи с призывом в Советскую Армию. Десерт будете?
Мы на халяву сожрали и десерт, надеясь, что бюджет казино выдержит наше пиршество. Раз уж тут питался целый райотдел, будем надеяться, что две наши голодные глотки не разорят многодетную семью участкового.
Удовлетворенно оглядев наши размякшие от еды, тепла и света физиономии, Франсуа Ксавье сказал, что гостиница за углом, надо перейти дорогу, и любезно предложил отвезти нас туда на машине. Я уже открыла рот, чтобы поблагодарить и согласиться, но Сергей неожиданно застеснялся и стал заверять нашего гостеприимного хозяина, что и так уже его задержали, и вполне дойдем сами. Франсуа Ксавье настаивать не стал.