- Дружите, кто запрещает. Но страсть с ума сводящую, в результате которой только мальчики и рождаются, ей внушат не музыка и картины, а сам знаешь что — поездки по дальним странам, горы, гостиницы с вежливой прислугой, лыжи и яхты и роскошные «пати» у сильных мира сего, где она будет блистать в нарядах от ведущих кутюрье.
- Шура! - сказал я укоризненно.
- Толик! - ответил он надменно.
Мы помолчали.
- Я бы принял, если бы она, будучи моей женой, завела себе приятеля-спортсмена. (Я не сказал «любовника») Я отправлял бы их кататься на лыжах, куда-нибудь в Альпы, а сам уходил бы одиноко в оранжерею к розам. Грустить и ревновать.
Шура подумал мгновение.
- Я не возражаю, если моя жена будет изредка встречаться с вежливым эстетом и окунаться в мир прекрасного. Это даже стильно. Это возбуждает.
Мы прошли еще шагов сто молча.
- Все-таки до слез обидно — как равнодушно игнорируют отцы-законодатели моральные традиции малых народов нашей Родины, - с горечью сказал я Шуре, когда мы уже шли по бульвару среди яблонь, - вот, например, я — побочный потомок эскимоса, охотника на моржей и поэта снега. В наших краях у некоторых племен была принята полиандрия. А попробуй заикнись о ней в так называемом цивилизованном обществе! Заплюют! Оштрафуют!
- Это что-то типа каннибализма? - с интересом спросил Шура.
Я объяснил термин.
Шура посмотрел на наши римские профили, отражающиеся в витринах магазинчиков, и сказал:
- Ты прав. Нас, охотников, бродяг и поэтов совершенно не слышат. Привыкли — под одну гребенку. Европейскую. А Азия что? Жить не умеет?
И мы пошли дальше, к нестерпимо манящему источнику богатства, и наши силуэты почти сливались в единое.
… … …
Ольга принимала душ.
Струи воды теплыми реками текли по ее потемневшим прядям, будто лианы, скрывшими лицо, по нежным плечам, маленькой груди и гибкой спине и дальше, волнами с пеной, стекая с головокружительных ног на теплую керамику с цветочным орнаментом.
Струи воды шептали:
«Эва-а, Хев-ва, ева, ева».
Они колдовали. Они ласкали.
Она грациозно вышла из душа, закутывая голову полотенцем, а ногой поискав «вслепую» сланцы, и не нашла, и, не вытираясь, мокрая пошла в комнаты к дивану, туда, где лежал пурпурный с золотом и мягкий, как воздух южного моря, халат.
Она шла голая, оставляя мокрые следы на паркете, и паркет шептал ей вслед: «Хорошо, девушка обязана быть голой, ходи голой».
В открытое окно залетал теплый дальний ветер. Он качал шторы и шептал, пробегая по ее груди и спине и ногам: «Хорошо, девушке прилично быть голой. Ходи голой».
И стены и двери — все смотрели на нее и соглашались: «Да, голая девушка — это красиво. Будь голой. Всегда».
Она накинула халат, но не стала завязывать поясок, а села и склонилась и стала укладывать лак на ногти пальцев ног — так было принято в эти дни, так считалось красиво у женщин.
Лак сох, и она ждала и вытягивала ноги к потолку, лежа на спине, и сгибала их в коленях и била нетерпеливою стопою медленно сушащий воздух.
И, ожидая, когда поверх «базового» можно будет нарисовать узоры, она разглядывала свое округлое колено, и, найдя, что оно хорошо, поцеловала его. А потом, чтобы другому колену было не обидно, поцеловала и его.
А потом она перевернулась на живот, и поясок от халата скользнул меж ног по бугорку, щекоча и волнуя.
«Я не сплю, - тут же сказала нежная орхидея, - я жду. Он скоро придет?»
«Спи. Он не к тебе придет, а ко мне».
«Увидим».
«Спи!»
«Не хочу. Хочу мечтать».
И тогда она засмеялась и подняла лицо к небу, и сказала: «Да, это я», и подсыхающие кудри ее были, как овечки, спускающиеся с гор Ливанских.
«Где ты? Я хочу, чтобы ты пришел!»
И раздался звонок — это был «он», а она была «не готова», и ей пришлось, прыгая, надевать юбку и, почти открывая, застегивать блузку.
И она распахнула дверь.
И он вошел.
Конец