Актеры сидели в благоговейном безмолвии, будто в церкви или на сеансе медитации. Одет народ был довольно небрежно. Когда вечерние занятия начались, эти люди играли роль тихой и почтительной аудитории.
Вначале разыгрывался этюд под названием «Минута наедине с собой» — актер должен вести себя так, будто его никто не видит, и делать то, что обыкновенно не делается в присутствии посторонних. С места поднялась женщина неряшливого вида, с каштановыми тусклыми волосами, взбитыми в высокую прическу. Она просто походила по сцене, потом стащила с себя свитер, сняла юбку. У Евы перехватило дух.
Женщина осталась в одном лифчике и в короткой нижней юбке, изображая, будто смотрится в зеркало. Похлопала себя по ягодицам, выражая неудовольствие их размерами, нажала ладонями на голую диафрагму. Замерла, потрясла головой, нарочито задрожала, стала дотрагиваться до разных частей тела, потом вскинула руки к лицу и, закрыв его, вдруг издала душераздирающий вопль, перегнулась пополам, корчась в рыданиях.
Быстренько отрыдав, она распрямилась и сказала:
— Ну, вот так.
Собрала разбросанные по сцене тряпки и оделась.
— Что ты хотела нам этим сказать, Мэри? — спросил со своего места Джон Сачетти. Он сидел в первом ряду.
— Я использовала конкретную ситуацию, затем перешла к наглядным движениям, к прикосновениям, — объяснила Мэри. — Я разглядывала себя, сколько могла, но потом я не выдержала: я очень уродлива!
— Хорошо, очень хорошо, — откомментировал Джон Сачетти.
Он встал и повернулся к залу.
— Прошу внимания. Мэри сейчас проделала то, что необходимо делать каждому актеру. Она тщательно подготовилась, что дало свои плоды: она сумела проникнуть в глубины эмоциональных ресурсов. Она сумела найти реалистическую искренность и освободиться от страха. Самое же главное, она не переиграла и вовремя остановилась.
Ева почувствовала, что ее трясет мелкая дрожь. «Этого, — думала она, — я не смогу сделать никогда, просто никогда! Я выйду на сцену, и все будут надо мной смеяться».
Джон Сачетти продолжал:
— Невозможно переоценить значение этюда «Наедине с собой» для становления актера. Трудность здесь в том, что приходится преодолевать эмоциональный барьер, но как только это вам удастся, ваша работа на сцене сразу упростится.
Он снова обратился лицом к сцене.
— А тобой, Мэри, я сегодня просто горжусь. Ты делаешь большие успехи.
Из крохотной комнатки, где актеры репетировали свои этюды, появились двое. Их объявили как Бруно Абадесса и Синтию Ласло. Они собирались играть отрывок из пьесы «Доброго человека трудно найти» Флэннери О'Коннора.
Это оказалась история прощелыги, который притворяется бродячим продавцом Библии и совращает на сеновале девушку с деревянной ногой.
Происходившее на сцене вызывало у Евы отвращение. Боже, сплошные извращения, говорила она себе. Особенно ее поразило само совращение, исполненное актерами с ужасающей достоверностью: Бруно и впрямь залез на Синтию, и оба задвигались в едином ритме, со стонами и вскриками — как животные.
Некоторые из учащихся, которые до того тихонько перешептывались, смолкли и встали на ноги, чтобы получше рассмотреть происходящее на полу сцены. Парень за Евиной спиной, лица которого она не видела, довольно громко произнес:
— Смотри, а, правда, трахаются. Всухую только.
Каким же надо быть чурбаном, чтобы отпускать такого рода реплики! Ева была сконфужена, но и заинтригована тоже. Больше всего ее поразила раскованность поведения Бруно и Синтии, их телодвижения и вскрики. Еве еще никогда не приходилось наблюдать сексуальную энергию в подобной концентрации. Она неожиданно почувствовала, что ее неприятно задевает собственное неучастие в нормальной человеческой жизни. Ей так хотелось быть в центре всего, что этой жизнью называется, стать неотъемлемой ее частью. Господи, ну найти бы мужчину — все равно какого!
— Я использовала свой первый сексуальный опыт в качестве эмоциональной памяти, — объясняла Синтия, стоя на сцене.
И снова Ева была потрясена этой разнузданной честностью, а еще больше — похвалами Джона, который, казалось, был очень доволен реалистичностью сценки. Боже ты мой, что сделалось бы с отцом, если бы он узнал об этом!
Следующую сценку, последнюю перед перерывом на кофе, исполнял курчавый актер в рубашке, расстегнутой до самого пояса. Он вышел на середину сцены и объявил, что собирается воплотить эмоциональное воспоминание.