Начало осени было очень теплым. Центральный парк был полон золотой осенней листвы, колясок с младенцами, смеющихся малышей, запускающих кораблики на пруду. Кэрри подумала, что когда Ева сидит на скамейке в нарядном осеннем парке, не сводя глаз с Эндрю, сладко посапывающего в коляске, она выглядит воплощением материнского счастья.
— Расходы просто дикие, — говорила Ева. — Мне необходимо вернуться на работу.
— Мне кажется, что цены на все выросли минимум в два раза с тех пор, как мы с тобой начали работать, — согласилась с ней Кэрри.
— Чего не скажешь о наших потиражных. Они-то не увеличились.
— Тебе еще идут потиражные?
— И слава Богу, что пока еще идут. А как у тебя?
— Идут. За мебельную политуру, за сухие диетические завтраки, за освежитель воздуха.
— Неплохо.
— Зато гораздо хуже стало с коммерческой рекламой. За нее не платят, как платили раньше. На рынке мало денег, и это сказывается на рекламном бизнесе. Собственно, рекламы много, по старым меркам, такое количество рекламы сделало бы нас богатыми, но платят мало. Кроме того, изменилась мода — теперь в моду вошли девушки попроще или вообще некрасивые. Чарлин не зря твердила нам, что рекламное счастье не вечно.
— Меня все это приводит в ужас, — призналась Ева. — Раньше было так легко. А теперь, когда нуждаешься в заработке, — я, во всяком случае, очень нуждаюсь, тем более мне приходится и о ребенке думать — теперь все изменилось!
Ева посмотрела на Эндрю и поправила одеяльце на нем.
— А Марти что? — спросила Кэрри. — Марти помогает? Ева пренебрежительно фыркнула:
— Марти! У него одно занятие — телевизор смотреть.
— Да? Мне казалось, у вас с ним все нормально.
— Я, конечно, повзрослела, Кэрри, и, в отличие от прежних времен, мне не требуется самый богатый мужчина в мире, но, Господи, как может человек все время торчать перед телевизором, если он зарабатывает от силы двадцать пять долларов в неделю! Естественно, мне это действует на нервы.
— Это и вправду тяжело.
— Зато у меня есть Эндрю. И я просто счастлива, что североитальянские гены Петроанджели взяли верх над нью-йоркскими еврейскими генами Саксов! Мне только не нравится эта фамилия — Сакс. Эндрю Сакс! Совершенно не звучит. Надо посмотреть, возможно, мне удастся сменить эту фамилию. Какая надобность, чтобы бедный ребенок рос с этим еврейским клеймом — Сакс! Эндрю не больше еврей, чем я сама. Я его воспитаю добрым католиком. Слушай, Кэрри, а как тебе нравится имя Эндрю Саксон? По-моему, гораздо лучше. Или даже Эндрю Парадайз! Ладно, время пока есть, решим этот вопрос. Расскажи о себе. Как у тебя дела с книгой?
— Неплохо. Я сейчас переписываю отдельные главы.
— Отлично. Я желаю тебе удачи.
— Понимаешь, Ева, я тоже живу в тревоге. Мне нужна обеспеченность. Потиражные растрачиваются быстрее, чем поступают.
Ева вздохнула:
— Мне ли не знать. Я же не забыла — фотографии, такси, ланчи, доктора, атлетический зал, косметический кабинет. Господи!
— Ева, я тебе еще не рассказывала о своих планах? Я собираюсь подать документы на стипендию.
— На стипендию? Но это же потрясающе, Кэрри! И ты надеешься, что получишь ее?
— Не знаю, но попытаться в любом случае стоит. Я хочу получить рекомендацию известного писателя — такого, как Роджер Флорной.
— Ты с ним уже говорила?
— Нет еще, но я не сомневаюсь, что он согласится. Он всегда хорошо относился ко мне. Я хочу послать ему несколько готовых глав и приложить письмо с просьбой рекомендовать меня, если ему понравится моя работа. Я уверена, он согласится.
— Блестящая мысль! — обрадовалась Ева.
— А если будет стипендия, тогда я навеки расстаюсь с этой работой. Все!
Что-то кольнуло Кэрри при виде любви и гордости, с которыми Ева непрестанно поглядывала на сына, дай ей волю, она бы вообще ни на миг не сводила бы с него глаз.
Ева посмотрела на часы:
— Пора кормить. Пойдем, поищем укромное местечко?
Они отыскали уединенную скамейку, отгороженную кустами от дорожки, Ева расстегнула блузку и дала малышу грудь. Эндрю громко зачмокал, не открывая крепко зажмуренных глазок и стискивая кулачки.
— Вот увидишь, Кэрри, — сказала ей Ева, — когда у тебя будет ребенок, ты поймешь, что ничто не свете, просто ничто на свете не идет в сравнение с этим. Это — самое большое счастье!