— Как ты живешь? Чем занималась в последнее время?
— Все время работаю над книгой, вношу последние поправки. Документы собираю — для получения стипендии.
— Может быть, сделаешь небольшой перерыв, и мы увидимся?
— Извини, Джерри, но сейчас у меня ни для кого нет времени!
— Я же не просто кто-то.
— Все равно не могу.
— Ну, хорошо, но хоть часик ты можешь выкроить для меня! «Зачем тебе мой часик», — с раздражением подумала Кэрри.
— У меня остались такие приятные воспоминания о том времени, когда мы были вместе, — говорил Джерри. — Я очень хочу тебя видеть. Мое мужское тщеславие требует, чтобы я постарался занять более серьезное место в твоей жизни. Найди время, и мы встретимся.
— Ну не могу я!
— Не скрою, мне обидно, что ты мне отказываешь.
— Извини, но это невозможно. Мне нужно заниматься собственной жизнью.
— Значит, меня ты отвергаешь. И ущемляешь мое самолюбие, не желая иметь со мной дела. Ты не хочешь понять, как много во мне нерастраченной любви и нежности.
Кэрри больше не могла сдерживаться:
— Мужчина должен обладать возможностью предложить женщине нечто большее, чем нетленное великолепие своего члена. Что ты можешь предложить мне, кроме секса?
«Нет, — негодовала Кэрри, — нет! Не будут я раздавать себя по кусочкам — часик здесь и часик там».
Она приказала себе успокоиться и вернулась к письменному столу — вносить последние поправки и отбирать главы, которые она собирается послать Роджеру.
Ларри Портер крепко держал Долорес за руку, когда они спускались по трапу в аэропорте Лас-Вегаса. При этом он улыбался от уха до уха.
Аэропорт оглушал звоном игровых автоматов, гудением кондиционеров, объявлениями диспетчеров.
— «Дворец Цезаря», — сказала Долорес таксисту. Машина помчалась по Стрипу сквозь многоцветие вечерних огней — вспыхивающих, подмигивающих, пылающих, закручивающихся в спирали, взвивающихся гигантскими ракетами, параболами, гиперболами, пунктирными эллипсами и изукрашенными шпилями.
— Самый волнующий миг моей жизни, — прошептал ей Ларри. — Я люблю тебя, Долорес!
— И я люблю тебя, мой милый, — ответила она. — Люблю навеки.
Холл «Дворца Цезаря» кишел шлюхами и гангстерами, сальными сутенерами и дельцами в строгих костюмах, старыми дамами в нейлоновых платьях в цветочек, профессиональными игроками и просто жульем. Народ толпился у рулетки, у карточных столов, у игры в блэк-джек и игровых автоматов.
Долорес и Ларри получили номер как муж и жена. Через несколько минут они подтвердили свои отношения.
— Мне здесь уже надоело, — заявила Долорес после достаточно скучной ночи. — Поедем во Флориду!
Они успели на послеполуденный рейс на Майами. Там они разместились в «Фонтенбло», Долорес сделала еще ряд покупок и заставила Ларри сходить в банк и показать ей документы, доказывающие, что Натан Уинстон приходится ему отцом.
— Добрый день, — запел сахарный голосок на другом конце провода. — Национальные авиалинии к вашим услугам! Наши телефоны сейчас, к сожалению, заняты, поэтому просим вас подождать минутку, и мы обсудим с вами ваши планы путешествия.
Минутка прошла, и Долорес заказала себе билет на Нью-Йорк.
Ровно через шесть часов ее такси остановилось перед роскошным домом, где проживал Натан Уинстон.
Дворецкий Освальд проводил ее мимо коллекции картин Брейгеля в кабинет, где размещалась коллекция шумерских статуэток с узловатыми выбритыми головами и коллекция микенских богинь со змеями. Натан Уинстон ожидал ее, сидя на лимонно-желтом диване.
Он почти не изменился. Все та же рослая и крепкая стать, грива седых волос, стиснутые кулаки, неулыбчивый рот, уголки которого, правда, опустились ниже, чем раньше. Римский нос, так похожий на нос Ларри, еще сильнее покраснел и припух от очередной простуды.
Долорес предъявила ему конверт с документами.
— Здесь ксерокопии, — отметила она. — Я владею оригиналами, которые сейчас находятся на хранении в «Морган Гаранта». Это стоит полмиллиона. Можно в ценных бумагах.
— Я вижу, ты не изменилась, — сказал Натан. — Самая ловкая хищница во всем городе.
— Не только в этом городе, но и в ряде других, можешь не сомневаться!
Долорес позволила себе хихикнуть.
Натан смотрел на нее непроницаемыми глазами.
— Ну а если я откажусь? Долорес пожала плечами.
— Это твои похороны. Я в предвыборной кампании не участвую. Тебе решать. Это ты знаешь, стоит ли того твоя политическая карьера, твое будущее, твоя жизнь. Впрочем, возможно, ты считаешь, что твоя жизнь уже закончена? Я-то тебе еще тогда сказала, что ты человек конченый. Помнишь?