Но через час отец, вернувшись домой и услышав новость, только сморщился и сказал:
— Мне эта манекенная затея не нравилась с самого начала, но я изо всех сил старался понять, в чем там суть. Твоя мама права: рекламировать дезодоранты неприлично, поскольку при этом подразумеваются неприятные телесные запахи.
— Ты поставишь в неловкое положение всю семью, — вмешалась мать. — Представь себе, каково придется отцу, если он будет знать, что каждый его покупатель думает про себя: дочка этого человека рекламирует то, о чем порядочные люди не говорят вслух, поскольку это связано с дурными запахами.
— Не говоря уж о том, что ты каждый вечер будешь появляться в полуодетом виде!
По Евиным щекам уже катились слезы.
— Вы хоть понимаете, что это заработок в десять — пятнадцать тысяч долларов?
— По мне, хоть бы и миллион! — твердо ответил отец. — Я сказал тебе, нет!
Ева проплакала всю ночь и добрую половину следующего дня. В конце концов, мать не выдержала:
— Хорошо. Я понимаю, что это значит для тебя, Ева. Собирайся на свое собеседование.
— А как же папа?
— Я возьму это на себя. Я не хочу, чтоб ты ненавидела меня до конца жизни за то, что я помешала тебе поступить по-своему!
— Мамуся, ты золото! — улыбка засияла на распухшем от слез личике Евы.
Мать погладила ее по голове и со вздохом сказала:
— Я же понимаю тебя, зайчик. И я была такой же в молодости. Мне так всего хотелось, хотелось красивой, волнующей жизни. Что делать, мы с папой никогда не сможем дать тебе это, так что раз уж есть шанс — не упускай его! Мы с папой совсем не так представляли себе твое будущее, но ничего не поделаешь, может быть, все это к лучшему.
Ева благодарно поцеловала мать.
— Господи, что с твоими глазами? — вскрикнула Чарлин. Ева рассказала о домашней баталии. Чарлин пожала плечами.
— Никто не должен стоять на твоем пути, Ева. У тебя совершенно необычные данные, которые могут дать тебе все. Ты настоящая женщина, хоть и выглядишь пока полуребенком. Тебе необходимо понять себя, а я боюсь, что это не удастся, если тебе будут мешать.
— Но мне же все-таки разрешили пойти на собеседование.
— Много толку от тебя там — с зареванными-то глазами!
— Я старалась все замазать. Чарлин вздохнула:
— Станешь независимой, и тебя никто уже не сумеет удержать. Но с твоего Флорал-парка мы тебя должны переселить. Вообще, пора переезжать в город, иначе ты не справишься с работой, которой будет все больше и больше. Тебе во всех отношениях лучше жить в городе.
— Но это же дорого, Чарлин! Где я возьму деньги?
— О деньгах не беспокойся, малышка. Что-нибудь придумаем.
— Как — не беспокойся? Квартира стоит диких денег!
— Предоставь это мне! — заключила беседу Чарлин.
— Пожалуйста, папа, ну, пожалуйста!
— Ева, тебе всего восемнадцать. Так не делают.
— Ты как будто в средние века живешь, папа! Времена изменились, сейчас вторая половина двадцатого века.
— Я знаю, сейчас молодежь оставляет родительские дома, но только не молоденькие девушки из хороших католических семей. Из дому уходят хиппи и всякий сброд.
— Это неправда! — Ева чуть не плакала.
— Если я разрешил тебе продолжать работать манекенщицей, это не значит, что я разрешаю тебе жить в Манхэттене.
Еве осталось только разрыдаться и уйти к себе. На другой день она побежала к дяде Наппи.
— Я тебя умоляю, поговори с папой! Я не знаю, что сделаю, если меня заставят бросить работу! Это же нечестно!
— Ева, детка, успокойся, мое золотко! Не плачь и не терзай себя. Все будет в порядке — это я тебе говорю. Когда я беседую с твоим папой, он меня слушает.
Рыдания Евы и уговоры дяди Наппи сделали свое дело — отец разрешил ей поселиться в городе с испытательным сроком в два месяца и при условии, что в течение этих двух месяцев она будет под неусыпным наблюдением дяди Наппи.
В конце сентября Ева вселилась в маленькую комнатку, за которую с нее брали всего-навсего семнадцать долларов в неделю. Чарлин была гением! Дом располагался на западной Сорок пятой улице, в районе, изобиловавшем театрами. Чарлин же еще и обеспечила Еву мелкой, но постоянной работой, которая давала ей не меньше шестидесяти долларов в неделю. Ева подрабатывала контролершей в бродвейском театрике, а с утра до часу дня заворачивала конфеты в кондитерской Баррачини. Таким образом, послеобеденное время Ева могла тратить на беготню по собеседованиям. Агентство обещало назначать просмотры только на вторую половину дня — по возможности, конечно.