— В конечном счете, — Джордж опять закачался на стуле, — мы добиваемся различных интерпретаций для разных государств. Скажем, Испания должна вызывать ассоциации с замками, с романтикой и таинственностью. Франция… Если вам достанется реклама «креп-сюзетт», вы можете сделать примерно вот так…
Он вылупил глаза на противоположную стену, оторвал одну руку от стола и, делая магические пассы в воздухе, прогнусавил: «Из дальних стран».
— Примерно в таком плане! — пояснил он, ставя стул на место со стуком.
— Понятно, — сказала Долорес, которой понятно было только то, что Джордж не актер, а дерьмо, и что ему самому никто бы эту рекламу не предложил.
— Итак, — сказала Прис Крейг, в которой вдруг вскипела энергия, — попробуем?
— Вы готовы? — с сомнением в голосе спросил Росс. Долорес произнесла три слова шесть раз — на шесть разных ладов.
Сидящие вокруг стола серьезно кивали, кое-кто даже похвалил ее мастерство.
— Она может быть очень хороша в рекламе венского шницеля, Эд, — предположил Джордж.
Президент согласился, что-то черкнул в блокноте и протянул: — Н-да…
Междометие повисло в воздухе, и Джордж поспешил известить Долорес, что на сегодня достаточно.
— Мы будем поддерживать контакт с вашим агентством, — сказала ей вслед Прис Крейг. — Попросите, пожалуйста, следующую пройти к нам!
И она в последний раз одарила Долорес своей вымученной улыбкой.
Выбравшись на улицу, Долорес взглянула на часы. Еще и двенадцати нет. Она в принципе свободна до трех — в три у нее реклама мыла. По улице медленно текла река тяжелых, рычащих машин, гул которых отдавался где-то в самой сердцевине ее естества, а вокруг один только камень и бетон. «Вот так вот, — сказала себе Долорес. — Выбивайся к лучшей жизни, не то…»
Как бы она ни выглядела, ей все равно двадцать пять, и времени, которое есть у восемнадцатилетних, у Долорес уже нет. Всматриваясь в зеркало, она уже видит и тоненькие лучики у глаз, и слегка расширенные поры — сияние юности меркнет, хоть другие пока этого и не видят. Без лучезарного сияния молодости «звездой» не стать. Потом за тебя могут сиять и прожектора, но на первых порах юность — необходимое условие успеха.
Скорее! Успех должен прийти скорее! Долорес знала — это решающая фаза в ее жизни. Деньги, ей нужно побольше денег, как можно больше денег — и тогда она создаст себе жизнь, которую заслуживает.
Глава IV
В первой половине октября в жизни Евы произошли три события, повлиявшие на ход ее жизни. Первое: заболела модель, направленная агентством «Райан-Дэви» сниматься в рекламе общенационального масштаба, и на ее место поспешно послали Еву. Результаты привели в полный восторг и фотографов, и рекламщиков, и клиента — Ева тут же подписала еще шесть контрактов. На другой день она снялась в коммерческой рекламе диетической «Колы» — съемка проводилась во Франконии, Нью-Гэмпшир, и Еве, проработавшей три дня, заплатили по сто двадцать долларов за день — согласно расценкам Гильдии плюс возмещение дорожных расходов — и еще две сотни сверхурочных.
Ева была потрясена. Но еще большим потрясением оказалась ее встреча с Дэвидом Розенбергом, талантливым фотографом, покорившим Еву своим необыкновенным видом.
Густые черные волосы Дэвида были постоянно взлохмачены, на его мрачноватом тонком лице играл яркий румянец, который принято связывать со здоровыми ребятишками и туберкулезными взрослыми, он был высок и худощав, плечи его сутулились, но рука, протянутая Еве, поразила ее твердым пожатием.
— У меня есть несколько потрясающих идей, которые нужно проверить, — без предисловий заявил Дэвид. — Хочу попробовать тебя в цвете.
— Охотно, — ответила Ева.
— Только с условием, кисуля, — никакого позирования! Мне надо уловить твою внутреннюю суть, состояние души. Сама видишь.
Ева приехала в ателье Дэвида в полном макияже, пробралась через завалы разнообразнейшего мусора, включавшего яичную скорлупу, пустые банки из-под консервированного супа, открытую коробку сардин, груду мужских маек, сорочек и галстуков, поверх которой валялись штаны цвета хаки, старые газеты, женское тряпье, пластмассовые цветы, книги и пластинки — все вперемешку.
Ева подумала, что Дэвид — самый неряшливый человек на свете. И еще она подумала, что ему необходима женская рука, которая упорядочила бы его беспутную жизнь.
Для Евы Дэвид приготовил несколько кимоно, и, примеряя их одно за другим, она вошла в настроение. Изысканные рисунки и фактура тканей, стереомузыка, уж не говоря о волнующем присутствии самого Дэвида, постепенно сделали Еву раскованной и податливой, способной на любое чувство, которого потребовал бы от нее замысел Дэвида. «Нет ничего, в чем я бы ему отказала», — думала Ева.